Сергей Щепетов – Клан Мамонта (страница 18)

Семен открыл рот, чтобы еще что-то сказать, но передумал, закрыл его и начал торопливо одеваться. Он влез в меховую рубаху, подтянул штаны и, под всхлипывания женщины, выбрался из полога. В холодной части жилища грозный воин, шипя и ругаясь на весь свет, стал натягивать торбаза: «Ничего не понимает и понимать не хочет! Доводы разума тут бессильны! И ребенок ей не помеха… Впрочем, блин, у лоуринов дети считаются как бы общими… Ч-черт, на мою голову! Опять сам виноват — эту бабскую вольницу на корню надо было давить!» Никаких планов насчет того, куда идти и что делать, у Семена не было — лишь бы не слышать причитания и всхлипывания. Для начала он решил просто выйти наружу и справить малую нужду. Справил и, зябко передергивая плечами, пошел обратно, так ничего и не придумав. Недалеко от входа проявился светло-серый контур сидящего волка.

— «Ты, что ли? — поинтересовался Семен, опускаясь на корточки и пряча в рукава замерзшие руки. — Давно не виделись».

— «Давно».

— «Варя где? Как она?»

— «Там (смутный образ заросшего кустами распадка и пасущейся мамонтихи)».

— «Далеко забралась… — вздохнул Семен. — А саблезубы?»

— «Приходили. Ушли. Голодают».

— «Ясное дело — им много надо… Что сказал вожак упряжки?»

— «Чужие двуногие убили (победили) двух „наших-твоих“».

— «Никак ты не поймешь, что переставший жить не значит „побежденный“. Наверное, чужаков было много?»

— «Много. Они сражались».

— «Что случилось с „нашими-твоими“ (с погибшими волками)?»

— «Трое перестали жить».

— «Ты понял, как это случилось?»

— «Нет».

— «Они взяли еду, которую добыли не сами. Которую им дали не „свои“».

— «Это не важно. Чужие двуногие виновны. Мы будем сражаться».

«И этот туда же, — совсем расстроился Семен. — Ведь он не разрешения спрашивает, а как бы ставит меня в известность. Но если волки будут атаковать людей — это уже ни в какие рамки! Стоит только начать…»

— «Нет! — твердо заявил вожак комплексной стаи. — Я сам отомщу за всех наших. Или мы можем сражаться вместе».

— «Вместе», — согласился зверь.

— «Вот и договорились, — подвел итог человек. — А теперь рассказывай все, что знаешь о поездке этой упряжки».

Потом волк ушел, а Семен поднялся и размял затекшие ноги: «К Бизону, что ли, в гости сходить? А Ветка пусть посидит дома одна и подумает над своим поведением». Он повернулся и обнаружил, что в его сторону движется человек, не узнать которого трудно даже издалека: низкорослый, коротконогий, с обнаженной головой и распущенным воротом парки, словно ему жарко. «Все-таки Хью, пожалуй, низковат даже для неандертальца его возраста. Наверное, он много голодал в детстве. Впрочем, Медведь добился-таки своего: схватиться с этим коротышкой в рукопашной — дело безнадежное для любого взрослого воина».

Хью остановился перед Семеном и посмотрел на него снизу вверх своими глубоко посаженными темно-карими, почти черными глазами. «Взгляд, в котором читается бездна тысячелетий. По науке он принадлежит даже не к иной — древней — расе, а к другому биологическому виду. Может быть, это один из последних представителей „альтернативного“ человечества. И я знаю, чего он хочет», — подумал Семен и спросил вслух:

— Зачем ты вошел в круг танца, Хью? Разве не понимаешь, что ты еще непосвященный, что тебе нельзя?

— Я понимать.

— Ты еще не воин и должен делать то, что скажет старейшина Медведь.

— Хью говорить — старейшина молчать, — отреагировал неандерталец. — Старейшина Хью понимать.

«Еще бы эти „отморозки“ не понимали друг друга, — осмыслил информацию Семен. — Один — судьбой ушибленный людоед, другой — боец „по жизни“ и вдохновенный убийца. Все это очень понятно: Медведь уродился низкорослым и щуплым. Племя почему-то оставило его в живых, и с тех пор он всю жизнь доказывает, что люди не ошиблись в своем решении. К тому же в молодости его покалечили хьюгги. При всем при том он сделался супербойцом, пережил сверстников и стал старейшиной. А я дал ему перспективный материал — неандертальского мальчишку. Теперь Медведь мучает его, надеясь, что тот реализует его собственные несбывшиеся — и очень кровавые — мечты».

— Хочешь идти со мной? — спросил бывший завлаб.

Юный неандерталец промолчал, даже не кивнул. Он продолжал смотреть Семену в глаза, и тот вдруг понял — без объяснения мотивов и приведения аргументов: «Парень не просто хочет — ему НАДО. И отказать ему я не имею права. Этого права я сам лишил себя еще там, в заросшей кустами узкой долине ручья, где убивал полуживых от голода неандертальцев. Да, у меня не было выбора — они напали первыми. Но этого мальчишку, оглушенного ударом посоха, я мог бы добить и оставить лежать рядом с телами соплеменников. А я оставил его в живых и взял с собой. Племя лоуринов его не отвергло, но и не признало „своим“ по-настоящему. И теперь… Что там такое горит, мерцает, светится в его глазах? Нет, это не с чем сравнить в былой современности — любая аналогия будет очень далекой».

— Первая кровь чужаков — твоя, — пообещал Семен почти против собственной воли. Ответом ему была улыбка — оскал широких, крепких, желтоватых зубов.

Попасть в гости к Бизону Семен так и не смог — вождя он встретил на полпути к его жилищу. Тот направлялся в гости к Семену — по аналогичной причине и с той же целью. Великие воины обменялись грустными шутками и направились к костру Совета в надежде, что запас дров там еще не иссяк.

— Уже решил, кого возьмешь? — спросил вождь, усаживаясь на корточки и протягивая к огню руки.

— А кого ты дашь? — поинтересовался Семен.

— Никого, — вздохнул Бизон. — Мстить надо, а людей нет. Четыре лука на всех осталось. Но ты же знаешь: тех, кого ты выберешь, я должен отпустить — таков закон предков.

— Закон есть закон! — согласился Семен. — По мне, так не мстить надо — мертвых не воротишь в их же телах. Прежде всего, нужно выяснить, что за люди появились в степи, зачем и почему они оказались на нашей земле.

— Возможно, они считают, что это мы находимся на земле их охоты, — усмехнулся вождь.

— Скорее всего, — признал Семен. Он помолчал и добавил: — Наверное, доказать обратное будет трудно. Но ты не пойдешь со мной, Бизон.

Вождь вздохнул и ничего не ответил. Семен продолжил:

— Никакого отряда не будет: мы уйдем на нарте вдвоем с Хью. Волки пойдут с нами. Так можно будет быстро передвигаться и взять большой запас еды.

— Люди должны увидеть скальпы врагов, — кивнул Бизон, — а ты их никогда не снимаешь.

— Значит, они увидят их, — смирился Семен. На сей раз вождь молчал долго — а что, собственно, он мог еще сказать? Разве только:

— Все понимаю, Семхон. Все! Но… возьми меня, а?

Почти месяц назад они покинули поселок у Пещеры и с тех пор мотались по заснеженной холмистой равнине. След чужих людей привел их на границу страны хьюггов. Только неандертальцев здесь не оказалось: развалившиеся, занесенные снегом жилища, пустые скальные навесы. Под одним из них, отгороженным стенкой из палок и шкур, когда-то родился Хью. В глубине страны Низких гор присутствия человека вообще не чувствовалось, а вот на границе со степью…

Попав в один из распадков, Семен долго не мог понять, что за странный микрорельеф скрывает здесь снег. Почему вокруг столько звериных следов, и отчего беспокоятся волки в упряжке? Достаточно было слегка разгрести снег, чтобы понять — это не валуны и не «бугры пучения» вечной мерзлоты. Мамонты. Самцы, самки, детеныши. Наиболее крупные бивни надрезаны по кругу и обломаны, у некоторых туш вскрыта грудная клетка и вынуты сердца. У всех вырезаны глаза… Обследовав три таких кладбища, Семен вычислил место, где, скорее всего, они встретят четвертое — и не ошибся. Бойни приурочены к проходным местам — бродам через реки, сквозным перевальным долинам, узостям между холмами и озерами. Где-то мясо было свежемороженым — этих убили зимой. Другие трупы уже начали разлагаться и лишь после этого замерзли — их убили летом. «Снег показывает следы, но он же их и прячет: как и зачем убивали столько животных?! Похоже, что семейные группы мамонтов истреблялись до последнего!»

А люди… Два крупных стойбища на расстоянии в несколько десятков километров друг от друга — большие, многолюдные. И… лошади.

Да, в родном мире Семена некоторые ученые по находкам нескольких изображений взнузданных животных выдвинули гипотезу, что лошадь в первый раз была одомашнена очень рано — еще палеолитическими охотниками. Другие ученые, правда, с этим не соглашались и доказывали, что лошадь стала домашней только в неолите, причем далеко не в раннем. У тех и других аргументы были довольно вескими. Семен мало интересовался данной проблемой, он готов был допустить, что одомашнивание лошадей происходило в истории несколько раз. Когда Хью впервые разглядел вдали силуэт всадника, он ни на секунду не усомнился, что это человеколошадь — кентавр. «Что ж, — подумал тогда Семен, — можно предположить, что миф о кентаврах возник не после вторжения „диких“ скифов в относительно цивилизованное Средиземноморье, а гораздо раньше. Впрочем, кентаврами лоуринов не испугать — во всяком случае, паники не будет. Да и вряд ли чужаки умеют стрелять с седла или метать копья на скаку — это, безусловно, очень позднее искусство. Но они на лошадях передвигаются и перетаскивают грузы, а это дает огромные преимущества в степи».