Сергей Савелов – Подготовка к исполнению замысла (страница 68)

— Ты мне очень дорога, поэтому хочу постоянно знать, что у тебя все хорошо. Я сообщу тебе телефон, на который ты будешь звонить каждую субботу во второй половине дня. В Ленинграде буду занят, но к этому времени постараюсь быть у телефона. Если не смогу, то подойдет мой друг. Если вдруг тебе понадобиться моя помощь, то звони в любое время. Мне передадут. Тебе звонить есть откуда?

— Есть, от соседки. Тебе что-то угрожает? — настораживается сразу, почувствовав серьезность момента.

Смотрю на взволнованную девчонку, и мне становится стыдно. Хотелось что-то соврать, но понимаю, что не могу. А подходящих слов найти не могу.

— Мне ничего не угрожает. Просто верь мне и делай, как я прошу, — убеждаю.

— Так ты прощался со мной, когда дарил все эти вещи? Ты не надеялся вернуться? — не слушая меня, почти закричала, в ужасе вытаращив глаза и прижав кулачки ко рту. — А я-то дура думала,… и все мы… и брат на тебя… не езди никуда! Не пущу!

Обнимает меня и начинает плакать навзрыд. Стою, обнимаю ее вздрагивающие плечи, шепчу всякие успокаивающие глупости, но понимаю свое бессилие. И наплевать на всех прохожих, пассажиров с близкой остановки, которых заинтересовала необычная сцена. Не выдерживаю и поворачиваю назад, ведя всхлипывающую Гульку за руку за собой. Нахожу лавочку, усаживаю девчонку на нее и протягиваю носовой платок. Хватит устраивать сцен посреди улицы. Надо убедить ее в спокойной обстановке в полной безопасности моей поездки. «Соберись, слюнтяй!» — командую мысленно себе.

— Кто-то обещал мне встречать и провожать привычной очаровательной улыбкой, — упрекаю Гульку, сопровождая слова укоризненной улыбкой. — Где привычная для меня, веселая и беззаботная девчонка, которую я встретил на слете? И которая мне так понравилась, — продолжаю укорять.

— Это я тебя встретила, — поправляет меня, пытаясь улыбнуться сквозь слезы. — Если бы не осмелилась тогда подойти к тебе сама, то так бы и не замечал меня.

— Правда? — притворно удивляюсь. — Но ты же понимаешь, что мужчины слепые, глухие, толстокожие и тупые животные, которых нужно заарканить, взнуздать, на шею повесить хомут, а лучше самой сесть и взять в руки прут покрепче, — подшучиваю.

— Ага! Хотелось бы, но разве с тобой так можно? — вновь хмурится.

— Наверное, все-таки все мы хотим в глубине души кем-то управляться. Только тогда мы деградируем, как личность. Перестанем сами себя уважать и потеряем уважение других. Поэтому предпочитаю сам решать, как поступать. Если ошибусь, то это будет моя ошибка и никого не придется винить, — пытаюсь направить разговор в нужную сторону.

— Я знаю, ты сильный и умный. С тобой я чувствую себя порой девчонкой и как за стеной. Все девчонки о таком мечтают, — признается.

— И поставить в свое стойло, — продолжаю, с улыбкой.

— Неплохо бы, — соглашается и улыбается уже привычной лукавой улыбкой.

«Фу, кризис вроде миновал», — мысленно вытираю пот. Поворачиваюсь к Гульке и целую в опухшие глазки, щечки и губки. Она с готовностью отвечает, обнимая меня. Расцепляемся, заслышав шаги прохожих на дороге.

— Поклянись мне самым дорогим, что обязательно вернешься, — требовательно смотрит на меня.

— Клясться родными и близкими — никуда не годиться. Я тебе твердо обещаю, что сделаю все возможное. Только и ты должна мне помочь — сделать так, как прошу — уверенно заявляю и смотрю на нее.

— Да сделаю, как ты просишь. Это не трудно, — отмахивается. — Это за тебя переживать придется, — заявляет.

— С чего ты взяла, что мне чего-то угрожает? — возмущаюсь, стараясь быть искренним.

— Сердце не обманешь, — серьезно отвечает и прижимает руку к груди.

«А я Гулькину грудь еще не держал и не мял в руке», — мысленно замечаю.

— Запоминай номер в Ленинграде — 257-XX–XX, — диктую.

Гулька несколько раз повторила и кивнула головой. Запомнила.

— Не бери в голову. Просто я сам не уверен в успехе, вот и волнуюсь. А ты напридумывала что-то! — продолжаю отговариваться.

— Я все равно схожу в церковь и поставлю свечку, хоть и не верующая, — сообщает.

— Ты же сильная! Как ты можешь верить во всякую чепуху? — удивляюсь. — Хотя может тебе повезет услышать от церковного хора две мои песни, — сообщаю.

— Вот видишь! Меня упрекаешь, а сам для них песни пишешь, — с улыбкой обличает меня.

— Был порыв, написал, — признаюсь смущенно. — Ну, что! Пойдем на остановку? — предлагаю.

Пока ждали автобус моего маршрута, разговаривали о всяких пустяках. Гулька вела себя как обычно. Шутила и смеялась, только в глазах затаилась опаска и грусть. Призналась, что для Дильки я стал кумиром. Во время нашего разговора с мамой боялась за меня, больше Гульки. Вместе потом подслушивали за дверью, не выдержав ожидания. Посмеялись.

Уже перед самим автобусом Гулька опять кинулась на шею и стала покрывать мое лицо поцелуями, не обращая внимания на многочисленных свидетелей, и еле сдержала слезы. В автобусе так зыркнул на ухмыляющихся девчонок, что они подавились смешками.

Еду в автобусе и размышляю. Совсем запутался со своими девчонками. Хорошо еще, что Танька труднодоступна из-за мамы— цербера. Хоть и жаль упускать такое шикарное тело, но пусть уж у нее с Сашкой отношения развиваются, как и должны. А вот, что мне делать с Маринкой и Гулькой ума не приложу. Обе нравятся до безумия, и ничего с собой поделать не могу. Понимаю, что ни чему хорошему такое положение привести не может. Сделаю только всех троих несчастными. «Слаб человек!» — мысленно иронизирую. Время рассудит, но не хотелось бы огорчать никого из них из-за своей нерешительности и слабоволия. «Сам виноват, говнюк, что довел ситуацию до такого!» — появляется мысль. Завтра встречаюсь с Маринкой в последний раз и сваливаю в Ленинград, разорвав этот болезненный треугольник хотя бы на некоторое время.

Вечером встречаюсь с ребятами. Сообщаю о предстоящей поездке в Ленинград. Наедине диктую Стасу телефон Эдика, по которому необходимо позвонить в случае появления возле ребят посторонних.

Лежа в кровати отмечаю: «Этот нелегкий этап пройден!». Завтра компаньонам передаю три песни (две для воров и одну для Пашиного ансамбля) и прощаюсь с Маринкой. Надеюсь с ней подобных сцен, как сегодня не будет.

Вечером за ужином царила необычная атмосфера. Не слышалось обычного смеха и шуток. Гуля с потемневшим лицом почти ничего не ела. К торту, принесенному Сергеем, не притронулась. Диля, заметив непонятное поведение взрослых, не проказничала и вела себя тихо.

— Сережа очень необычный юноша, — нарушила молчание первой Дария Мирзоевна. — Я поверила ему, что деньги честные и подарок он нам сделал бескорыстно. Порадовать хотел. Но откуда у школьника могут появиться такие деньги? Какие-то связи в Москве? Какие-то дела? — удивляется вслух. — Гуля! Он тебе ничего не говорил? — спрашивает у старшей дочери.

Та молча мотает головой, думая о своем.

— Дима! О чем вы говорили? — обращается к сыну.

— Да, так, — почему-то смущается тот. — Попытался его предупредить, что если он что-то Гульке сделает, то башку ему оторву, — решился объяснить. — А чего он вьется вокруг? Весь такой нарядный, в импортных джинсах. Шампанское, торт, конфеты, — оправдывается. Я может, давно хочу джинсы купить, да не могу.

Неожиданно Гуля вскакивает и почти кричит:

— Это я его сама нашла! Сама первая подошла еще на слете. И на танцах тоже. И проводить попросила. Потому что он не такой как все. Он честный, порядочный и ответственный. Сережа сказал, что ты хороший брат. А вы все на него….

Махнула рукой и, всхлипнув, бросилась из кухни.

— Что это с ней? — удивленно спросил Дмитрий, глядя в коридор.

— Влюбилась дочка, — просветила мать, с жалостью глядя туда же. — Действительно как-то неудобно получилось с ним, — призналась.

— Он, похоже, не испугался, когда я на него надавил, — чуть улыбаясь, признался Дмитрий, вспоминая. — Мне сообщили, что он положил четверых не самых слабых ребят с Флоры в драке на танцах. Наверное, не зря его так все уважают в поселках за рекой и у нас, — делает заключение, — приедет, извинюсь. Наверняка, стоящий парень. И не жадный.

— Все извинимся, лишь бы вернулся, — подтверждает мать. — Что-то Гулька сама не своя, — беспокоится. — А ты молчи на всякий случай, откуда у тебя импортные вещи, — наказывает младшей дочери.

У Павла записываюсь под свою гитару на демонстрационную пленку с двумя песнями для Воров (для Севы).

«Золотые купола».

«Зоны, тюрьмы, пересылки…»

Почему-то эти песни записались с первого раза, а «Летнюю (школьную) пору» для Пашиного ансамбля не получалось. Плюнули и решили отложить. Потом запишется Евгения Сергеевна. Песня все-таки женская для высокого голоса. Текст есть, правда, на мой взгляд, корявый. Но времени на правку уже не оставалось.

Новость о том, что собираюсь в Ленинград Павла заметно огорчила. Похоже, его тоже не радовало общение с Борисом из-за мелочной торговли.

Забрал у него пленку с мелодией Ламбады и отправился к Маринке. «Султан, блин! Развел гарем!» — мысленно сокрушаюсь по дороге. «Все беды от баб!» — почему-то вспомнилась сентенция.

Увидев меня, да еще с гитарой Маринка искренне обрадовалась и сразу потащила в себе в комнату. В этот раз мамы дома не было, зато присутствовал младший брат, у которого глаза загорелись при виде гитары.

Не обращая внимания на малолетнего свидетеля, с удовольствием слились в поцелуе.