Сергей Саканский – Наблюдатели (страница 6)

Жан, разумеется, пошутил, но пошутил в моем присутствии, переглядываясь с моим законным супругом.

Впервые у меня зародилось какое-то сомнение насчет Жана.

Так ли хорошо я знаю его?

Я повернула голову к голому Микрову: он спал. Не надевая халата, голая, вышла я на кухню, разыскала на мойке чашку, из которой пил мой любовник, и выбросила ее в форточку. Далеко внизу послышался жалобный мелодичный звон.

Голова моя кружилась. Мне было тошно, мучительно. И мне почему-то захотелось от лица мужчины заговорить. Вот так:

Я повернул голову к голому Микрову: он спал. Не надевая халата, голый, вышел я на кухню, разыскал на мойке белую чашку с золотой каемочкой, ту самую чашку, из которой пил мой любовник, и выбросил ее в форточку. Далеко внизу послышался жалобный мелодичный звон.

24

Один человек на свете, один. Он рождается один, он умирает один. Почему же в течение всей своей жизни он должен быть с кем-то другим?

Нет, никогда, сколько бы ни было потрачено напрасных сил, один не расскажет о себе другому ничего.

Никогда другой не поймет одного.

25

Я не люблю человека еще и за то, что он не только отделяет себя от животных, но и ставит себя выше их.

– Смотрите, – говорит он. – Вот я – человек, а вот они – животные.

И указывает на коз, лошадей, бабочек, или вот, кстати, на курей.

Он рассуждает примерно так:

– Я мыслю, следовательно, я существую, я строю города, летаю в космос, к тому же, я изобрел науки, искусства, религии, я прикрываю срам, я, блять, нравственный и духовный, а вот они – обезьяны, овцы, улитки безмозглые – они не мыслят, следовательно, не существуют, не строят они города и деревни, не прикрывают они срам, не нравственны они, не моральны и не духовны.

В этой фразе, которую, не задумываясь, произнесет вам любой человек, останови его на улице, ключевым словом, проходящим, однако, как бы между прочим, является слово срам.

Именно желание прикрыть срам и отличает человека от животного, а все остальное несущественно.

Если животным нужно строить города, они строят их, причем не менее сложные, чем какой-нибудь Париж или Чикаго, а по относительным размерам – гораздо большие. Обыкновенный рыжий муравей в четыреста раз меньше человека, но возводит грандиозное сооружение, порядка метра в высоту и полутора в диаметре. Если все это перевести в человеческие масштабы, то мы получим здание полукилометровой высоты, содержащее сложнейшую систему коммуникаций… Впрочем, большинству животных не нужны никакие города.

Вопрос о том, мыслят ли животные, обмениваются ли информацией, до сих пор остается открытым, несмотря на, казалось бы, грамотно поставленные эксперименты. Если, к примеру, продырявить человеку щеку и вставить ему фистулу, то он будет вести себя точно также как и собака Павлова. Во всяком случае, ничто не противоречит версии о том, что животные мыслят, только вот мыслят о чем и мыслят зачем? О чем и зачем мыслит человек, слишком хорошо известно, прежде всего – увы – самому человеку.

Остается только одно – тысячелетнее стремление прикрыть срам, а срам этот заключается именно в том, что человек ничем не отличается от животного. Это и есть его срам – его тайна.

Религия, культура, нравственность, собственно, мышление и язык, – все это есть лишь побочное следствие этого стремления. Отмежеваться от животных, найти, а затем, ужаснувшись, потерять пресловутое «недостающее звено», снова реанимировать религии, уйти в еще большее мракобесие, и все это лишь для того, чтобы подняться над животными, этими милыми, безобидными созданиями – свиньями, рыбами, курями.

Вот, кстати, о курях. Это животные из класса птиц, который характеризуется наличием крыльев, оперения, двух нижних конечностей, особым, присущим только птицам, строением скелета и головного мозга. Куры произошли от пресмыкающихся и, как сами пресмыкающиеся, они размножаются посредством яиц. Куры, собственно, мало чем отличаются от человека, но человек, убивая их миллионами, попросту их поедая, не признает своего с ними родства, тем самым питая собственную нравственность, то есть, опять же, прикрывая свой срам.

Если же с человека снять его одежду, как сам он ощипывает беззащитную курицу, да поместить его среди курей, коров, каракатиц, то мы увидим, что он ничем уже не отличается от животного. Человек, таким образом – это животное, которое носит одежду, что и есть самое точное и исчерпывающее определение этого существа.

26

Сегодня я начала писать стихи, о, удивительно, после стольких месяцев молчания и пустоты, белого, убийственно снежного холода листа, где мое тонкое перо, словно путник, замерзающий в степи…

Как это здорово сказано!

Откуда, вообще, берутся во мне эти удивительные слова?

Я – мать ваша, слова мои, я родила вас, как не смогла ребенка родить…

Я и не помню: может быть, больше года ничего не писала, я редактировала, конечно, перепечатывала на компьютере кое-то старое, когда редактор «Глаза» настоятельно потребовал прошлой зимой, но новые тексты упорно не хотели рождаться, и вот теперь, как-то так, вроде как-то случайно и неожиданно, взяла старую тетрадку – просто полистать, всплакнуть над былым, над белым, заперлась в туалете, ручку с собой также взяла на всякий случай – вдруг что поправить, и тут, обвалом, водопадом, снежной лавиной – тарара тарара тарара…

Это он, это Жан сделал меня, вытащил из этой гнилой глубокой силосной ямы… Куда ни гляну, всюду ты – стоишь, трепещешь, пламенеешь, и полудикие мечты тарарара рараеешь…

Прости, дорогой, но это наивысшее наслаждение моей жизни, это выше всего, выше самой жизни, выше самого счастья, которое даешь мне ты, и даже выше моей любви к тебе.

22 июня

Сегодня я начала стихи писать. Это удевительно. После стольких лет молчания, пустоты… Мне холодно было. Я как не сама была. Склонялась над листом, перо в чернила опускала. И перо было, словно прохожий в степи…

Я – мать своих слов.

Стихи – это дети мои.

Я не смогла ребёнка от мужа родить.

Я от другого мужчины стихи родила.

Я и не помню, может быть, больше года не писала ничего. Я редактировала, конечно, перепечатывала что-то старое на Компьюторе, когда редактор «Глаза» потребовал настоятельно прошлой зимой, но тексты новые не хотели рождаться упорно. И вот теперь, как-то так, вроде как-то неожиданно и случайно, старую тетрадку взяла – полистать просто, над былым всплакнуть, над белым, на кухне закрылась, ручку с собой на всякий случай взяла – вдруг поправить что, и тут, снежной лавиной, водопадом, обвалом, – тарара тарара тарара…

27

Не люблю людей. Курей люблю, собак, лошадей. Людей не люблю, хотя, как ученый, как биолог, я должен беспристрастно относиться ко всем живым существам. Но я не могу ничего с собой поделать и люблю: медведей, оленей, зебр, изюбрей, и не люблю: пауков, осьминогов, людей. Уток люблю, журавлей, вообще – птиц люблю как класс. Людей не люблю. Люблю: кошачьих, тигровых, ракообразных. Не люблю приматов как класс. Люблю голубей, оленей, медведей, зебр, цапель, гусей. Особенно люблю курей. Людей не люблю.

28

Никогда не делай людям добра: не давай людям советов, не устраивай людей на работу, не проси за людей, ни в чем людям не помогай, денег в долг не давай.

Не верь, не бойся, не проси – этот уголовный принцип, пожалуй, распространяется на все человечество. Лучше бы это Христос сказал, а не свое заунывное: Не пожелай ближнему того, что не же…

С каждым новым знакомым сразу поставь себя так, чтобы он понял: ты не заступишься за него, ты не пустишь его ночевать, ты вообще пальцем о палец для него не ударишь.

И тогда он, возможно, никогда не сделает тебе зла.

29

Москва – это не Россия, это – город предателей, бросивших свои родины.

Провинция – не Россия, но тело без головы, поскольку все самое умное, сильное, талантливое – бросило родины и ушло в Москву.

Где же ты – Родина?

30

Не делай добра – не будешь сукин сын, – народная мудрость гласит…

Чем больше ты будешь делать добра, тем больше накопится на тебя досады и злобы: тебя возненавидят – за то, что не смогут или не захотят отплатить добром за добро. Все, что ты можешь – это только добра желать: молча, искренно, тайно…

31

Ты всюду, куда ни гляну. Ты стоишь отражением в стакане, когда я пью вино, сунув в стакан свой нос. Ты трепещешь в пламени свечи. Ты реешь в облаке. Твой облик встречается в час пик по частям, у прохожих мужчин и женщин, у торговки цветами Твои глаза, у милиционера Твой рот, и рука Твоя указывает с рекламного плаката на меня. Весь день я собираю Тебя по частям, словно puzzle, чтобы ночью рассматривать и любоваться образом Твоим.

32

С детства хотелось думать, что за гранью реальности есть нечто, дающее надежду на лучшую участь, но с каждым шагом познания границы этого нечто отодвигались все дальше, пока не уперлись в стену. Порой приходится жалеть, что ты не настолько наивен, чтобы верить в чудеса, что ты слишком хорошо знаешь устройство Вселенной, чтобы верить в Бога. Мир, познаваемый тобой, становится все более материальным, и неизбежное окончание этого процесса – каменный, полностью застывший мир.

И это противно и жалко, и мне бывает нестерпимо жалко себя, в то время как другие, обладающие наивными и чистыми мозгами, живут, как бы тихо напевая себе под нос, живут, как бы с тихой песней собирая puzzle.