Сергей Саканский – Наблюдатели (страница 1)
Сергей Саканский
Наблюдатели
Часть первая. Эротические игры смертных
1
…крова мне, наверное, не понять уже никогда. Но не хочу больше думать об этом постылом и мучительном му… Впору бы биться головой о стену, выть, причитая – вплоть до вчерашнего дня, а теперь…
Весна. Первые пробы ее пера. В старом моем стихотворении была такая метафора, если бы он еще мне память не отшиб…
Поэт моего склада не терпит никаких листочков, он все держит в уме, он купается в стихах, своих и чужих, как в теплом ласковом море.
А если я теперь –
Не только вспомнить старое – нового написать…
Зачем тогда была вся эта жизнь, тридцать пять лет надежд и лишений? Годы чистого времени, проведенные с книгой в руках, чтобы познать и перевернуть всю мировую литературу? В то время, когда все просто жили, веселились, ходили на танцы, наслаждались музыкой, пенисом, шоколадом…
А ты избил меня ногами, сделал мне сотрясение мозга, ты мне всю память отшиб, ты мне всю душу отшиб, ты всё во мне отшиб, ты!
Не хочу даже и думать о Микрове, но он все лезет и лезет – со своими ручищами, со своим немытым членом, мой постылый, мучительный муж, десять лет моей жизни я отдала тебе, десять лет из жизни вылетело, скотина, а ведь я могла быть поэтом, и неплохим, я могла прожить огромную, удивительную жизнь, я могла…
И старые русские тоже.
Он думает, что я простила его. Вчера, когда мы собирались в гости к Меньшиковым, он смотрел, как тщательно я наряжаюсь, шутил, а я позволила ему нарисовать мои губы, как в прежние времена, и он понятия не имел,
Три месяца прошло с тех пор, как ты избил меня – время лучший лекарь, господин Вольтер – будем жить, как жили, раз в месяц в гости ходить, а вообще, я буду вязать по выходным, протянув ноги к фальшкамину, ты будешь наливаться пивом у телевизора, ворчать на рекламу, высмеивать политиков и звезд, которых ты ногтя не стоишь…
Шлюха, развратная женщина.
Десять лет я была ему патологически верна, стирала его носки, сранки его, подтирала его блевотину. И лишь только вчера, да, лишь в первый раз вчера…
Какой удивительный подарок на праздник… А ты думал, что я говорю о твоем подарочке, о твоей жалкой вещице, на которую ты денежки с Нового Года копил, нищий ты мой, жалкий…
А ты измучил меня своей ревностью, невинную, ты растоптал и опозорил мое прошлое, выпытал и высмеял всех моих мужчин, которым ты, между прочим, и в подметки не годишься, животное.
Коль ты меня считаешь блядью, так я ей и буду. Вчера ты водил карандашом помады по моим губам, что, кстати, уже ничуть меня не возбуждало, я смотрела в зеркало и думала: сегодня же отдамся первому встречному, как принцесса из сказки. Не знаю… Почему-то именно в тот момент созрела мысль. О первом встречном, который – откуда он может взяться? Не знаю… Наверное, это было предчувствие, горячий глоток будущего, как крамбамбули, новогодняя жженка, когда стоишь по колено в снегу…
И мы пошли. Госпожа Меньшикова была великолепна. Господин Меньшиков припадал к дамским пальчикам. На столе стояли фрукты – груши, персики, виноград – я протянула руку, попыталась отодрать ягоду – пластмассовую или гипсовую – и все засмеялись, поскольку каждый тоже попался в эту дурацкую ловушку для гостей.
И был среди них Жан. Нас представили, и мы посмотрели друг другу в глаза, и сразу –
Никто не танцевал, не пел, разумеется, не играл в буриме или в города – все только и делали, что говорили о политике, вернее, спорили, насколько тот или иной политик – козел или говнюк, вор или антисемит… Жан наступил мне на ногу под столом. Я невзначай опустила руку, и он пожал ее. Потом я, быстро посмотрев Жану в глаза, вышла в прихожую, «попудрить носик», а он вышел за мной.
Просторная прихожая сталинского дома Меньшиковых. Длинный коридор и высокий потолок. Где-то в зеленых сумерках висят валенки и санки… Жан молча привлекает меня к себе и с жадностью, будто мы давние любовники, встретившиеся после долгой разлуки, целует в губы, в язык… Повинуясь внезапному наитию, он распахивает какую-то дверь и с силой вталкивает меня туда. Щелкает задвижка, и все происходит немедленно, и мы не говорим друг другу ни слова, кроме галантного мужского – «Можно?» и влажного женского – «Да!»…
2
Может быть, люди – это какие-то непостижимые сущности, которые находятся где-то на небесах, а здесь, в глубокой темной низине, слепо движутся их отражения, их безмозглые куклы? Сгустки кровавой мясной материи, управляемые на расстоянии с помощью зрения, осязания… Бессмысленные стада прямоходящих животных… Слизистых таких, потных, вонючих… А мы – где-то там, наверху, и все, что происходит здесь – лишь тайное средство нашего общения…
3
Иногда я ненавижу людей. Иногда мне людей жалко.
Эта мучительная, изматывающая борьба между духом и телом, которая начинается с детского рукоблудия, затем раздирает всю жизнь человека, ведет его к болезням, к преждевременной смерти, трансформируясь в широкомасштабный смертный бой, если целые народы оказываются вовлеченными в решение философских проблем, – разве все это не достойно жалости, сострадания, и вместе с тем – возмущения, переходящего в саркастическую усмешку ненависти?
4
А ведь я маленькой была девочкой, я в садик ходила, играла в дочки-матери, мечтала о единственном и прекрасном кавалере и принце на белом коне… Я октябренком, я пионером и комсомольцем была…
Зимы были таким морозными, снежными, а лета – таким жаркими и сухими. И листья были такими крупными и зелеными…
Стихи я начала писать в четыре года, а может быть, и раньше, просто, именно только с четырех лет я по-настоящему помню свою жизнь.
Помню, в шестидесятые годы было модным смотреть в глаза друг другу, если ты
Я маленькой была. Мы жили в Марьиной роще, там тогда были деревянные дома, и кое-где сохранились колонки, из которых было так вкусно пить ледяную воду. Я была с подружкой, не помню, как ее звали. Нет, вспомнила: это была Марфа, милая красивая девочка с редким именем…
Вдруг мы увидели
Уже неделю я живу в этом новом облике, я чувствую будто большой гладкий камень в паху, словно бы это сама его сперма там затвердела, как древний трилобит.
Тогда мы курили на кухне потом. Мы молча стояли, курили и смотрели друг другу в глаза потом, как те
Я вдруг поняла, что не знаю его имени: когда нас представили два часа тому назад, я машинально отметила, как он красив и свеж, и машинально отметила, как странно его имя, что-то легкое, журчащее, французское…
– Поль, – вертелось у меня на языке.
– Жан! – услышала я голос мужа в дверях.
И Микров вошел, меня как обожгло: я впервые встретилась с ним глазами после того, как это произошло.
– Что за странное имя, простите? – нетактично поинтересовался он от нечего сказать.
– Это мамка меня, – широко и дружески улыбнулся Жан. – В честь Жан Поля Бельмондо.
Микров покурил с нами, поболтал, побалагурил с Жаном. Я положила голову мужу на плечо.
– Впервые в жизни я получаю такой удивительный подарок на Восьмое марта, – сказала я, глядя Жану в глаза.
– Спасибо, дорогая, – смущенно отозвался Микров, – я как-то совершенно случайно, интуитивно выбрал эту вещицу.
– А что вы ей подарили, если не секрет? – поинтересовался Жан.
– Секрет, – сказал Микров с особой важностью. – Вообще, я не очень люблю данный праздник, потому что наши скромные мужские подарки, – он энергично двинул ладонью в сторону Жана, надеясь найти в нем понимание, – олицетворяют извечное человеческое лицемерие. Целый год женщина моет посуду, стирает, и только в этот день, видите ли… Чтобы назавтра опять… Согласитесь, этот праздник просто унижает женщину.