Сергей Сафронов – «Сухой закон» в России в воспоминаниях современников. 1914-1918 гг. (страница 57)
Генерал-майор Б.В. Геруа, служивший в лейб-гвардии Егерском полку, в своих воспоминаниях обрисовал столовую офицерского собрания данного подразделения: «Типичными были общие трапезы в офицерском собрании. Обед накрывался в длинной столовой с темными обоями и галереей командирских портретов. Из последних только два или три были хорошего письма, в особенности портрет Виллебранта работы Константина Маковского и портрет знаменитого командира времени Отечественной войны Карла Ивановича Бистрома (кажется, это была хорошая копия). Большинство же портретов „состряпали“ наскоро и дешево к юбилею, вставили в однообразные овальные рамы и развесили вдоль стен. У одной стены стоял большой шкаф, за стеклом которого блестело столовое серебро. В мое время его было еще немного, и больше всего бросалась в глаза масса чарок, заводившихся на каждого офицера. Чарки эти имели простую форму серебряных стаканов, на которых помещался кульмский крест – полковая эмблема – и имя офицера с датами его вступления в полк и выхода из него. Впоследствии, когда этих чарок стало слишком много, от дальнейшего их изготовления отказались, и выходившие в полк офицеры обязывались завести в складчину какую-нибудь другую вещь на память о себе и для украшения стола – братину, канделябр, фруктовую вазу и т. п. Столы, в случае общих обедов, ставились покоем, то есть в форме буквы „П“. Скатерти, салфетки имели в своем узоре тоже кульмские кресты; поместили их и на стулья, строгие, с кожаной обивкой, которые заказали к юбилею; здесь эти кресты, выжженные по коже, были соединены с веткой полкового шитья. На всех этих кожаных стульев не хватало, и недостающее число дополнялось простыми стульями гнутого дерева, носившими в России название „венских“»[253].
Цены за офицерские обеды иногда действительно были астрономическими: «Каптенармусом (каптенармус – от фр.
Б.В. Геру а подтверждает, что участие в жизни офицерского собрания стоило недешево: «Собранская жизнь отнимала много времени и денег, особенно у молодежи, и еще больше у тех офицеров, холостых и беззаботных, которые жили под боком у собрания, в казенных квартирах на Рузовской улице. На Звенигородской, отделенной от собрания огромным пустырем Семеновского плаца (где был знаменитый беговой круг), жили – по соседству с канцелярией полка, нестроевой ротой и командиром – полковники и солидные члены полкового управления и хозяйства. Соблазн собрания заключался в том, что в нем в течение всего дня и даже ночью можно было поесть и выпить в кредит. Дешевое, однако, выходило на дорогое, ибо из копеек, тщательно заносившихся буфетчиком в личную графу офицера, быстро складывались рубли, а из рублей – десятки. Помню этот ужасный лист, по величине напоминавший скатерть, на котором в вертикальной графе стояли фамилии всех офицеров, а в длинных горизонтальных отмечались бесстрастно каждый съеденный кусочек селедки, пирожок, выпитая рюмка водки. График этот верно изображал степень преданности офицеров собранию. Раз в месяц он представлялся казначею, а тот „удерживал“ долги за съеденное и выпитое из содержания офицеров. Младший офицер в гвардии получал 70 руб. в месяц (в армии 60), ротный командир – около 100, батальонный – около 150. Цифры эти сравнительно с тем, что получали офицеры в армиях других великих держав Европы, казались ничтожными, но, теоретически говоря, на это содержание жить было возможно. Жизнь в России, главным образом еда, – стоила гораздо дешевле; для бессемейного офицера могло быть достаточным, при разумной осторожности, получать, скажем, на английские деньги – эти 7 фунтов в месяц. Однако в Петербурге и в гвардии, помимо соблазна офицерского собрания, были налицо и другие соблазны, а также и разные обязательства, запускавшие руку в карман офицера. Если карман оказывался тощим, напора всех этих расходов он не выдерживал. Даже в скромных гвардейских полках, к каковым принадлежал и лейб-гвардии Егерский, нельзя было служить, не имея никаких собственных средств или помощи из дому. В некоторых же полках, ведших важный и широкий образ жизни, необходимый добавок к жалованью должен был превышать последнее в 3–4 раза и больше. В лейб-гвардии Егерском можно было обойтись 50 руб., и даже меньше. По части получения жалованья или, вернее, неполучения его всего туже приходилось обыкновенно в месяцы, следовавшие за лагерным временем, то есть между августом и, примерно, концом декабря. Совместная барачная, собранская и маневренная жизнь офицеров в Красном Селе в течение трех с лишним летних месяцев вела к интенсивному заполнению графика буфетчика. Это неумолимо отражалось в неумолимых книгах казначея, и каждого 20-го числа (во всей России жалованье выдавалось 20-го) офицер получал конверт, в котором нельзя было прощупать никаких денег и который заключал в себе только аккуратно сложенный счет: причитается столько-то, вычтено за то, другое, третье столько-то, подлежит выдаче – 0. И если, наконец, 20-го января, после осторожной жизни на зимних квартирах, в конверте вдруг оказывалась, кроме счета, кое-какая мелочь, – это был приятный сюрприз! По мере того как офицер становился старше и степеннее, попутно повышаясь в чинах и окладах, он находил в заветном конверте 20-го числа более осязательную начинку[255].
Несмотря на траты, офицерское собрание было определенной альтернативой еще более дорогим ресторанам. «Для удешевления стола при батальонах состояло отделение полкового офицерского собрания; таким образом офицерам не было нужды питаться в ресторанах; но Москва в этом смысле представляла такие соблазны, известные всей России, что трудно было не поддаться им. Мы группами совершали экспедиции, чтобы отведать ухи с растегаями у Тестова, стерлядей или осетра в Большом Московском трактире, заливного поросенка в Эрмитаже. И, разумеется, всевозможных закусок, в особенности рыбных, возглавляемых свежей зернистой икрой, присыпанной зеленым лучком, продолжаемых семгой, таявшей во рту, горячей солянкой в сковородке и т. п., запиваемых ледяной водкой – знаменитой Смирновкой № 1. Немосквичи имели возможность познакомиться с типичными чертами московского трактирного быта: с „половыми“, парнями, одетыми в белоснежные рубахи, с малиновым пояском, и в белые длинные брюки; с их прической в „скобку“ по-крестьянски; с огромными порциями, которые были слишком обильны для одного человека и которых хватало с лихвой на двоих. Это предупредительно объяснялось и в меню, где указывались цены полной порции и полупорции. Побывали мы также и в общественных банях, считавшихся роскошными сравнительно с петербургскими»[256].
В.С. Литтауэр не забыл оставить описание процедуры застолий в офицерском клубе. «Почти все офицеры завтракали в собрании. Во главе стола сидел командир полка; справа и слева от него три полковника; затем командиры эскадронов, и дальше по убывающей. В торце стола сидели самые молодые корнеты. В первый год службы я был очень доволен тем, что сижу далеко от командования полка. Там велись серьезные разговоры, а на нашем конце стола весело обсуждались девушки и лошади. В то время редко кто курил за столом, но даже те, кто имел такую привычку, закуривали только после того, как командир полка говорил: „Господа, прошу курить“. Обычно пили водку и шампанское. Старшие офицеры заказывали красное и белое вино, а корнеты не были столь разборчивы и уже с утра начинали пить шампанское. Мы жили в Москве, поэтому мало кто из офицеров обедал в собрании. Я это делал в тех случаях, когда не получал приглашений на обед или не имел денег. Иногда вечерами мы собирались небольшой группой, заказывали ужин, приглашали трубачей или певцов и кутили всю ночь. Музыканты с удовольствием отзывались на наше приглашение, поскольку мы хорошо оплачивали их услуги. За каждую музыкальную заявку они получали три рубля. Под воздействием винных паров мы все чаще заказывали любимые мелодии или песни, и все чаще наши трешки исчезали в их карманах»[257].
Б.В. Геруа также уделил внимание тому, как протекали офицерские застолья. «Самый обед, или „еда“, как упрощенно называлось это в записках офицеров, тайно голосовавших „за“ или „против“ чествования уходящего товарища обедом, был шаблонного содержания. Но центр кулинарного искусства во время егерских обедов лежал не в их меню и в исполнении, а в закусках перед обедом. Закусочный стол накрывался посередине соседнего со столовой зала собрания. Под белой скатертью скрывалось не менее двух длинных, вместе составленных столов, и вся эта большая площадь была тесно заставлена самыми разнообразными закусками, бутылками и графинами с водкой, настойками, мадерой, белым портвейном. Закуски холодные и горячие – разных сортов сыры (с которых, в противоположность Европе, начинали обед), маринованные грибки и белые грибы в сметане, гречневая каша „по-драгомировски“, ветчина обыкновенная и вестфальская, колбасы горячие, сосиски в соусе из помидоров, баклажаны с перцем, маленькие биточки в разных соусах… „Выпить рюмку водки и закусить“ обозначало повторить рюмку несколько раз и приложиться, по крайней мере, к полудюжине разных закусок, один вид которых возбуждал аппетит. В результате все шли к обеду насытившись, и неудивительно, что отношение к нему было поверхностным. Пока обедали в столовой, из зала убирали закусочные столы, накрывали другие вдоль стен для послеобеденного кофе, а посредине зала устраивался полковой духовой оркестр. После тостов, если это были проводы, а не рядовой ежемесячный „товарищеский“ обед, играли колено полкового марша и офицеры кричали „ура“. Потом толпой высыпали в зал, расходились по другим комнатам собрания, садились играть в карты, пить кофе и ликеры. За обедом пили то вино, которое стояло на столе и – в случае проводов – то шампанское, которое подавали. Но после обеда можно уже было требовать напитки по своему выбору – и, конечно, сверх той платы, которая была разверстана на участников заранее. Тут случалось, что какая-нибудь группа офицеров подливала, начинались частые тосты, появлялись все новые и новые бутылки шампанского, пели застольные песни и – в особенности известную „чарочку“. Подносился бокал тому, чье имя-отчество называлось в песне – „выпить чару Ивану Петровичу“, „чару выпивать, другую наливать“ и т. п., и „друг“ должен был осушить бокал до дна… Музыка продолжала играть, какой-нибудь любитель пускался плясать лезгинку, шел беспорядочный шум, раздавались веселые выклики, – как вдруг все мгновенно смолкало, отодвигались стулья, все вставали и становились навытяжку, как по сигналу. Это дежурный офицер подошел с вечерним рапортом к командиру полка, и тот встал, чтобы принять его»[258].