Сергей Сафронов – «Сухой закон» в России в воспоминаниях современников. 1914-1918 гг. (страница 114)

В этот же день 27 мая 1915 г. министр внутренних дел Н.А. Маклаков вошел с представлением «Об утверждении трезвости среди населения» в Совет министров. «Воспоследовавшее в связи с войной прекращение продажи спиртных напитков, – указал он, – выдвинуло на первый план вопрос о наиболее разумном использовании населением досуга и о принятии мер к искоренению все более увеличивающейся среди населения пагубной привычки к замене вина денатуратом и другими, не только вредными для здоровья, но и опасными для жизни суррогатами спирта. Скорейшее осуществление подобного рода мероприятий с каждым днем становится более настоятельным, и сознание этой настоятельности проникает в среду местных общественных учреждений, находя в себе отражение в ряде постановлений земских собраний и городских дум. Признавая за этими мероприятиями особое значение, невзирая на затраты, связанные с проведением таковых мер и особенно ощутительные при условиях переживаемого военного времени, дают широкую постановку сему важному делу. Так, Полтавское губернское земство одобрило предположение об устройстве на всей территории губернии 300 народных домов простейшего типа, причем стоимость каждого дома определило не свыше 5 000 руб.; расходы на постройку таких домов… подлежат распределению между казной и земскими учреждениями. До осуществления же намеченной меры Полтавским земством внесено в смету 15 000 руб. для выдачи из сего фонда пособий уездным земствам на наем временных помещений в селениях под Народные дома. На тот же путь стало и Петроградское городское общественное управление, имеющее в виду открыть в ближайшем будущем в различных частях Петрограда 20 народных домов»[535].

Н.А. Маклаков призвал правительство не оставаться равнодушным к данным процессам, выработать ряд мер, которые бы обеспечили населению проведение разумного досуга. Для решения этой задачи он предлагал создавать Народные дома, где наряду с просветительскими аспектами, осуществлялись бы «бытовые особенности жизни населения». На первом месте в таком Народном доме должна была находиться читальня, для которой нужно было разработать типовой каталог газет, журналов и брошюр («из числа разрешенных»). При этом нужно учитывать местные особенности: там, где развито скотоводство или кустарная промышленность, там необходимо подбирать литературу по данным отраслям экономики. В помещениях читален можно было также заниматься хоровым пением, демонстрировать фильмы. Второй по значимости частью Народных домов должны были стать чайные или чайно-столовые, а также помещения для ночлега, кормежки лошадей и справочные. Далее Н.А. Маклаков призвал подвергнуть свои предложения: «всестороннему обсуждению в Особом совещании заинтересованных учреждении и сведущих лиц»[536].

По воспоминаниям народовольца Л.А. Тихомирова, утро 28 мая 1915 г. началось с обычных на первый взгляд патриотических манифестаций. «В Москве пришлось пережить страшные дни, подобных которым я не видел в жизни. Говорю о немецком погроме. До меня доходили очень глухие слухи о недовольстве в народе на потачки немцам, о том, что немцы отравляют колодцы, пуская холерные бациллы. Однако ни о каких разгромах не говорили, т. е. я не слыхал. Утром 28 мая я должен был поехать к глазному врачу… Не успели проехать по Никольской ста шагов, как увидели со стороны Красной Площади толпу с национальными флагами. Впереди бежали мальчишки, десятка четыре, с громкими криками: „Шапки долой“. Патриотические манифестации теперь обычны и привычны. Сняли шапки и остановились, как и все на улице. Толпа тысячи две-три человек со знаменами и несколькими портретами государя с криками „Ура“ прошла мимо нас. Все это были люди довольно молодые, но не мальчики, прилично одетые, по всем признакам фабричные рабочие, т. е. прилично держащиеся и с интеллигентными лицами. Наконец мы могли тронуться, но еще через сотни две шагов завидели новую толпу со знаменами. Мы поторопились свернуть в переулок, но он был так забит другими экипажами, что пришлось остановиться снова, и толпа продефилировала у наших задних колес. Она пела: „Спаси, господи, люди твоя“ и была менее многочисленна. Двинулись дальше, и извозчик сказал мне, что это „по случаю высылки немцев из Москвы“, и видимо, обеспокоился, доедем ли мы до Молчановки. Однако, выбирая наиболее безлюдные улицы, доехали без дальнейших встреч»[537].

По истечении небольшого количества времени «вернулась домой Вера и рассказала, что в Москве идет разгром немцев; она была захвачена толпою на Кузнецком и была невольною свидетельницей разгрома магазина Цинделя. После того стали доходить слухи о все шире развивающемся погроме, который через несколько часов докатился до Арбата. Прибежал какой-то человек на Арбат и говорит взволнованно извозчику, видимо, знакомому: „А знаешь, какая забастовка идет на Кузнецком?“. „Да ну?“. „Верно. Погром во всю“. „А что же сюда, к нам, будут?“. „Теперь там занялись? После придут“. И, действительно, пришли. Послышались крики „Ура“, и долго грохотали издали с Арбата. Мимо нас однажды пробежала небольшая толпа со знаменами и, заворачивая на Молчановку, кричала „Ура“ перед английским консульством, где висит английский флаг. Наша прислуга выбежала посмотреть, пробежали мимо нас люди, особенно бабы с узлами. Вот и все, что я лично видал, да еще, уже после, целый ряд разгромленных магазинов на Арбате, Тверской, Кузнецком Мосту с переулками, по Лубянской площади и Лубянке… Но я целый день и последующие дни… видел несколько человек, лично видевших разгром, по соседству от себя или даже ходивших за толпой. Картина у меня составилась полная. Она сходна с тем, что опубликовано Петроградским телеграфным агентством, но, конечно, гораздо ярче, ибо в этих событиях кипел огонь и текла даже человеческая кровь»[538].

К организаторам погромов примкнуло много посторонних лиц. «Кто зажигал? Я думаю, судя по рассказам, что все. Несомненно, зажигали русские, несомненно, зажигали немцы: плеснет бензином на товары и зажигает. Несомненно, что пожары происходили и сами собой при разгроме заводов, мастерских, котельных и пр., где было много огня. Передавали случай, когда зажгла полиция. Улица (что за Никольской) была загромождена грудами материи. Частный пристав приказал: „Убрать все это!“. Но кому убирать и куда? Тут толпилось множество баб. Городовые крикнули им: „Уноси это“. Тут бабы бросились с удовольствием, но сейчас же передрались между собой за лучшие куски. Улица стала вовсе непроходимая. Частный пристав приказал баб прогнать, груды хлама облил керосином и сжег. Не знаю, правда ли. Это уличный рассказ. Как бы то ни было, к вечеру начались пожары. Когда регулярные отряды удалялись, на груды погромленного начали набрасываться разные лица, бабы и прочие – растаскивать. Сверх того появились, как выразился один рассказчик (извозчик), „подложные“ отряды, которые уже разбивали не одних немецких подданных, а всех вообще немцев. Тут же явился и грабеж, особенно когда появились пьяные. Пьянство началось с разгрома немецких винных складов. У Шустера в погребах ходили по колено в водке. Разумеется, начали пить, поили и публику. Таких складов разбито несколько. Утром… наша Маша, выйдя на Смоленский рынок, видела по Новинскому бульвару и рынку множество спящих пьяных, около которых валялись бутылки. В том числе валялся и городовой»[539].

28 мая разгрому подверглась аптека Феррейна, которая находилась в конце улицы Никольской в Китай-городе. На Никольскую выходит фасад в стиле неоренессанс: большие окна второго этажа обрамляли высокие колонны, увенчанные четырьмя статуями богини здоровья Гигии, которая кормит из чаши змею. А на весь остальной город она смотрела средневековым замком с башней с часами. Аптека Феррейна появилась на Никольской улице в 1862 г., когда почетный гражданин Москвы Карл Феррейн купил это здание у купца К.К. Шильбаха и перевел сюда из Калязинского подворья свою аптеку. В 1887 г. Карл Иванович умер, и аптека перешла его сыну Владимиру Карловичу Феррейну. В то время аптека Феррейна была самой крупной в Европе и имела безупречную международную репутацию. Она обслуживала до трех тысяч посетителей в день. Интерьеры аптеки были роскошными. В ее великолепных залах, украшенных золочеными вазами, дубовыми резными шкафами, мраморными лестницами, канделябрами и статуями, можно было встретить посетителя в роскошной шубе, приехавшего в собственном экипаже, и простолюдина, даму в изысканном туалете и мастерового.

Для украшения интерьера мебель заказали мастерам знаменитой в то время фирмы Луи Мажорель. На верхний этаж вели мраморные лестницы. В приемной бил фонтан, наполненный французскими духами. При входе посетителей встречал медведь. Вернее, его чучело. Но живой медведь также имелся в аптеке – при конюшне, где содержались лошади для развоза лекарств. Для рекламы лекарств на медвежьем жире медведя каждый день водили на водопой к фонтану на Лубянской площади, к всеобщему ликованию толпы.

Аптека Феррейна стала новым явлением в фармацевтике: те лекарства, которые раньше привозили из-за границы, сейчас тщательно изучали и анализировали, чтобы приготовить их аналоги. Появились даже специальные лаборатории: гистолого-бактериологическая, химико-аналитическая и химическая. Там проводили исследования, вскрытия, бальзамирования, анализы почвы, пищевых продуктов, воды, продукции химической промышленности, вели практические занятия по фармацевтическим дисциплинам и готовили новые кадры.