Сергей Сафронов – П.А. Столыпин: реформатор на фоне аграрной реформы. Том 1. Путь к политическому олимпу (страница 16)

Формально в Российской империи был провозглашен принцип бессословности образования. Фактически же путь в гимназию для ребенка из разночинцев был гораздо труднее, чем для ребенка из дворян, а ведь именно окончание гимназии давало право на поступление в университет. Начиная с эпохи Николая I царское правительство делало все, чтобы поощрить учебу в гимназиях дворян и ограничить приток туда разночинцев (не говоря уже о низших сословиях, с 1827 г. крепостных просто запретили принимать в гимназии и университеты). Полностью сделать гимназическое образование привилегией дворян не удавалось (империя нуждалась в большом количестве госслужащих, особенно среднего и низшего звена, где дворяне служить просто не могли, так как за одно происхождение им полагался более высокий класс по «Табели о рангах»), но усилия к этому прилагались большие. Главным орудием при этом было постоянное повышение платы за образование, но также льготные банковские кредиты для обедневших дворян и просто разное отношение со стороны учителей к ученикам – разночинцам и ученикам-дворянам. Таким образом, разночинец, поступивший на первый курс университета, был молодым человеком, который благодаря самоотверженности родителей и собственному трудолюбию и усердию окончил гимназию. Еще в гимназии он убедился, что никакого снисхождения к нему нет и не будет; к нему всегда будут относиться как к человеку второго сорта и за ошибку, оплошность, которые простят дворянам, его сурово накажут. Жил этот студент, как правило, отдельно от родителей. В империи было не так много университетов: в начале XIX в. – 4, в начале XX в. – около 10, причем все они были расположены в крупных городах, которые представляли собой место жительства элиты общества. Студенты-разночинцы же чаще всего были выходцами из маленьких провинциальных городков. Поэтому такой студент был вынужден подрабатывать, чтобы платить за учебу (обычная причина отчисления из университета в то время – неуплата годового взноса за учебу), которая в императорских университетах стоила недешево, а также за пропитание, одежду, проживание в снимаемой квартире, за учебники, тетради и т. д. Обычно студенты зарабатывали уроками; большого дохода это не приносило, и они жили впроголодь. Для того чтобы выжить, студенты объединялись в землячества, коммуны, совместно закупали продукты и питались, вместе снимали квартиры. Среди них была широко распространена взаимовыручка. При этом студенты-разночинцы постоянно видели перед собой студентов – детей дворян и крупных чиновников, сытых, прилично одетых, уверенных в себе и в своем будущем. Им не грозило отчисление за неуплату, к ним относились подобострастно даже некоторые профессора и магистры, закрывая глаза на пропуски занятий, на слабые ответы на экзаменах. Затем эти студенты из дворян становились их начальниками в департаменте.

Социально-охранительное регулирование состава студенчества имело и исповедально-национальный аспект. Высшая школа была русской по языку преподавания и предназначалась, в первую очередь, для юношества православного вероисповедания. Тем самым самодержавие пыталось, с одной стороны, устранить возможность студенческих антиправительственных выступлений на национальной почве, а с другой – затормозить развитие национального самосознания народов, входивших в состав империи, ради сохранения ее целостности. В отзыве на проект плана государственной обороны, который обсуждался в Совете министров, министр народного просвещения А.Н. Шварц писал, в частности: «Необходимо неуклонно отстранять всякие притязания инородцев на какую бы то ни было обособленность и национализацию школы. Руководящим началом должна быть единая русская государственная школа на всех ее ступенях и для всех без исключения инородцев империи… Во всех учебных заведениях должно неуклонно и строго последовательно проводиться образование и воспитание в духе любви к русской народности и русским идеалам»[135]. Главным объектом регулирования состава студенчества была его еврейская часть. Самодержавие пыталось всемерно ее сократить, ибо в глазах правительства еврейская молодежь в основной массе была подвержена революционным настроениям. Данный взгляд не был беспочвенным. Вместе с тем царская бюрократия не возражала против приема в высшую школу еврейской молодежи из богатых буржуазных семей. В 1886 г. Министр народного просвещения И.Л. Делянов внес на рассмотрение Комитета министров предложение допускать в среднюю школу детей евреев только из высших сословий (не ниже купцов I гильдии). Предложение было принято с рекомендацией о приеме в высшие учебные заведения и детей купцов II гильдии. Однако Комитет не счел возможным законодательно оформить свое же постановление. Осуществление данной меры возлагалось на министра народного просвещения. 10 июня 1887 г. И.Д. Делянов издал циркуляр о процентной норме для евреев в учебных заведениях: 10 % в черте оседлости, 5 % – вне ее, 3 % – в столицах[136].

По воспоминаниям действительного статского советника, журналиста, писателя, члена-учредителя Русского Собрания С.Н. Сыромятникова (1864–1933), он впервые увидел П.А. Столыпина в 1884 г. в коридоре Санкт-Петербургского университета. В своей статье «Железный министр» С.Н. Сыромятников отмечал следующее: «Я встретил высокого черного студента с выразительными глазами и задумчивым лицом. Меня заинтересовал его вид, и я спросил у товарища, университетского старожила, кто это. «Столыпин, естественник», – ответил мне товарищ… Прошло 22 года, и с хор георгиевского зала Зимнего дворца я смотрел на членов I Государственной Думы и Совета, которые пришли выслушать тронную речь. В толпе министров, стоявших налево от трона, я увидел новое неизвестное Петербургу лицо: это был новый министр внутренних дел Столыпин»[137].

Однокурсником П.А. Столыпина был в будущем знаменитый ученый В.И. Вернадский (они оба учились в 1881–1886 гг. на естественном отделении физико-математического факультета). 14 апреля 1938 г., делая запись в своем дневнике о студенческом периоде, В.И. Вернадский отметил следующее: «Тогда мне были особенно близки Обольянинов и Книпович – кроме друзей по гимназии Краснова и Ремезова. Еще Столыпин, Шнитников»[138]. Известно тогдашнее деление студентов на три категории. Это «белоподкладочники» – аристократы, названные так за тужурки особого покроя и с белой подкладкой. Они, конечно, с презрительной миной стояли в стороне от всех общественных веяний и ценили альма-матер лишь за те знакомства, которые здесь завязывались, и за возможность государственной карьеры. Вторая категория – «культурники». Сюда входили В.И. Вернадский и его друзья – дети дворянских трудовых семей. Здесь проповедовали «положительное культурное строительство вместо разрушительного натиска», как писал И.М. Гревс. И третья – радикалы, как раз исповедовавшие этот натиск. Их внешние приметы были таковы: сапоги, косоворотки, иногда даже синие очки. Из них рекрутировались народники, социалисты и террористы.

Вокруг В.И. Вернадского и его друзей вначале образовался типичный студенческий кружок: вместе собирались, говорили, потом стали вместе читать, обсуждать книги. Обнаружилась общность взглядов, настроений и мыслей, обусловленных происхождением, воспитанием и одинаковым мировоззрением. А.А. Корнилов вспоминал забавный и весьма красноречивый эпизод. Собрались в богатом доме. Говорили горячо и долго о народных нуждах и бедах, о правительственной реакции, о долге перед униженными и оскорбленными. И тут распахнулись двери столовой, и хозяйка пригласила гостей отужинать. Они вошли и обомлели. Многочисленные свечи освещали великолепный стол, накрытый с аристократической изысканностью. Блестели бутылки с вином, хрустальные фужеры на тонких ножках. Вокруг стола застыли лакеи в белых перчатках, готовые обслужить молодых господ. Контраст с настроением и воодушевлением был убийственным. Все покраснели, стыд душил их. Они не могли ни говорить, ни смотреть друг на друга. Поэтому чаще всего встречались у братьев С.Ф. и Ф.Ф. Ольденбургов. Обстановка в доме была благожелательная, сердечная. Любили здесь собираться еще и потому, что в гостиной по диванам и на полу лежали громадные тигровые шкуры. Молодые люди возлежали на них, как древние римляне, в свободных пластических позах. «Мы еженедельно собирались, кажется, по четвергам, у Ольденбургов и даже раза два до утра, беседуя, мечтая и споря об основаниях нашей будущей жизни и деятельности», – писал А.А. Корнилов[139]. «Клятва на тигровых шкурах», как потом оказалось, для членов братства стала руководящим девизом. И самое интересное, что они ее выполнили, все как один участвуя в конституционном движении. Кроме А.А. Корнилова (будущего историка и писателя), В.И. Вернадского, С.Ф. и Ф.Ф. Ольденбургов, историка И.М. Гревса в Ольденбургский кружок, а с 1886 г. «Приютинское» братство, входили: князь Д.И. Шаховской (депутат Государственной думы, министр государственного призрения Временного правительства), Е.М. Крыжановский (в будущем тайный советник, статс-секретарь Николая II, автор и разработчик ряда важнейших государственных актов, в том числе избирательных законов 1905 и 1907 г., товарищ министра внутренних дел в 1906–1911 гг., соратник П.А. Столыпина), который был наиболее «левым» среди участников этого движения, и др. Д.И. Шаховской сформулировал аксиомы «Приютинского» братства: 1) так жить нельзя; 2) все мы ужасно плохи; 3) без «Братства» мы погибли; отсюда вытекали правила: а) работай как можно больше; б) потребляй (на себя) как можно меньше; в) на чужие беды смотри как на свои. Члены «Приютинского» братства вошли в Бюро земских съездов, в «Союз освобождения» и партию конституционных демократов; двое стали членами первого русского парламента, один из них был арестован в составе последнего царского правительства, другой расследовал преступления этого правительства. Тут были и три будущих министра Временного правительства. Кое-кто не избежал и тюрьмы, и сумы в советское время. Один закончил дни в лубянских подземельях, а другой получил Сталинскую премию[140]. На наш взгляд, П.А. Столыпин не мог не знать о существовании этого «Братства», так как оно поставило себе задачу работать легально, не скрываясь. Тем более что некоторые из его будущего политического окружения либо непосредственно участвовали в деятельности «Приютинского» братства, либо разделяли его идеалы. Другой вопрос – посещал ли он сам его собрания, – на наш взгляд, остается открытым.