Сергей Ростовцев – Комиссар человеческих душ (страница 1)
Сергей Ростовцев
Комиссар человеческих душ
Комиссар человеческих душ
Григорий Ильин спал. Григорий Ильин, в школе партактива, куда уже два месяца, был определен партийной организацией его цеха шинного завода, постыдно спал на занятиях по идеологическому воспитанию молодежи. Снились ему округлости и ребристости покрышек, выдавливаемых прессом. Казалось, он чувствует их жесткий корд, обволакиваемый слоем искусственного каучука. Он чувствовал его запах и постукивание кордовой ленты идущей на пресс.
Постукивание неожиданно оказалось звуком указки лектора, по столу на котором и лежала спящая голова Ильина.
– Спать на таких занятиях стыдно! – говорил лектор, слушателям школы партактива указывая на Ильина. – Наша школа воспитывает комиссаров человеческих душ. Комиссар человеческих душ, всегда должен оставаться комиссаром. И в бою он комиссар и в труде и на занятиях. Вы вот, товарищ Ильин знаете, где комиссар не должен быть комиссаром?
В голове Ильина пронесся рой мыслей с уставными знаниями советской армии. Почему-то пришло в голову правило отдания чести. Честь, старшему по званию, не нужно было отдавать только в одном случае – за рулем автомобиля.
Еще окончательно не проснувшись но уже не чувствуя запаха искусственного каучука он выпалил:
– За рулем автомобиля, товарищ комиссар.
Лектор, слегка опешив от такого обращения и не зная, как ему его воспринимать, то ли как насмешку, то ли в серьез некоторое время пребывал в растерянности. Потом, видимо сопоставив ответ Ильина с также знакомым ему уставом, решил, что шутки в этом нет, а значит и возмущаться нечему. Смущаться оттого, что его так лестно назвали комиссаром, он тоже не собирался.
– Нет, Ильин – почти ласково сказал лектор – комиссар человеческих душ, он всегда комиссар. И за рулем, и с лопатой и даже в другой стране – сказал лектор, и сам удивился, почему ему вместо туалета, о котором он хотел сказать в начале, пришла в голову чужая страна.
Лектор быстро ушел с этой скользкой темы, не до конца еще уверенный в том, что ни кто не задаст вопрос о другой стране, а на эту тему, хоть и было что сказать, говорить не хотелось. Он не международник и в нюансах сегодняшних постановок вопросов может и запутаться.
Нет, он будет говорить только об идеологическом воспитании советской молодежи.
Но задавать вопросы никому в голову не пришло, поскольку все только и думали, как не последовать примеру Ильина и не заснуть.
Колхоз, куда после школы партактива, послали на стажировку Ильина, был один из самых завалящих в области.
Механизаторов не хватало. Два мужика, Петр и Кузьма, тракторист и комбайнер вообще оставались в колхозе по никому непонятной причине. Без них бы колхоз умер. По крайней мере, так говорил, собиравшийся в отпуск парторг, которого, через две недели на целый месяц Ильину придется подменять. Отпуск у парторга, Василия Степановича должен был проходить в Кириловке, на Азовском море, куда его жену, библиотекаря колхоза, направили на три месяца библиотекарем в пионерлагерь. «По-блату» – признался Васыль Степаныч.
Перспектива остаться комиссаром человеческих душ в данном конкретном колхозе, Григория Ильина, не радовала. Скорее даже огорчала, но делать было нечего и он старательно, изучал человеческий материал, о котором ему парторг и рассказывал. Парторг, Васыль Степаныч, выбрал его после школы партактива, сам. То, что он не передовик партактива и только вступил в КПСС и не может давать партийные рекомендации, почему-то очень обрадовало Васыль Степаныча. Но особенно обрадовало то, что Ильин, пытаясь отбиться от такой своей колхозной судьбы, честно сообщил, что в сельском хозяйстве ни чего не понимает и даже не знает, где растет морковка, на деревьях или на кустах. Тут Ильин конечно врал. Он знал, что морковку выкапывают, но уж очень не хотелось уезжать из города. Все напрасно, Васыль Степаныч по непонятным для Ильина причинам, выбрал именно его, и только через два месяца, встретившись с остальными слушателями курсов, понял, как ему, Ильину повезло.
Кормили в колхозе отменно. Зря, что отстающий, денег ни на что, нужно не было, а зарплата шла. Остальных слушателей курсов распихали по цехам различных заводов, И есть, и спать им приходилось за свой собственный счет.
– Главное, Гриша, ничего не ломай. – напутствовал отправляющийся в отпуск Васыль Степаныч. – механизм налажен. Людей, главное, не трогай. Твоя задача это своевременные сводки. План великая вещь. В такой большой стране нужен порядок. Отписывай точно. Не привирай. В райкоме, что надо сами припишут. Ну а что срочное, с активом советуйся и с председателем. Не бойся, он только с виду такой строгий. Тебе поможет во всем. Без самодеятельности, в общем.
***
Как раз из-за самодеятельности все и началось. Ее руководитель Дарья Прокофьевна, дородная девица лет 25, окончившая городское культпросвет училище, пришла жаловаться, что комсомолка Евгения Митрофанова, имея хороший голос, путается с мужиками, а участвовать в самодеятельности не хочет.
– И вообще сказала… – тут Дарья немного замешкалась, -… что скорее повесится, чем будет петь в самодеятельности. А у клуба, культурный план.
При этом Дарья так дышала и так смотрела на Ильина, что тому показалось, что вовсе не Евгения Митрофанова ее интересует.
Конечно, Ильин вовсе не собирался ругать или хотя бы воспитывать Митрофанову. Он помнил, что говорил ему о людях Васыль Степаныч, но сигнал есть сигнал. Реагировать надо.
Он поинтересовался у Дарьи, что делает Митрофанова, какие у нее были комсомольские поручения, не знает ли она, как к ней относится комсорг. И где она живет – в какой хате? На все вопросы кроме последнего Дарья отвечала сразу и было видно, что Митрофанову она не любит. Но на последнем вопросе замялась.
– А зачем это Вам?
– Ну, все нужно знать о человеке, что бы понять его проблемы – отвечал Ильин, по заученному, в школе партактива – и что бы лучше и убедительней заинтересовать его общественными делами, общественной жизнью. Может у нее дома непорядок? Может хата требует ремонта?
– Та хата у ней, как хата. Ее саму ремонтируют.
Что означала последняя фраза, Ильину добиться у Дарьи не удалось, но где эта Евгения живет, Дарья все же сказала и дом ее описала.
– Мать у нее два года назад померла. Тетка Ефросинья. Кажуть, съела, чего не то и рак образовался. А отец кажись, двадцать лет живет, у соседнем хуторе. Там у него друга баба. – Сказала, с сожалением уходя, Дарья. Видно она ожидала, какого другого окончания разговора.
Ильин решил сначала обсудить поступивший сигнал, с комсоргом. Но был вечер и комсорг, ушла на танцы. Идти на танцы Ильин не хотел. Многое было ему не понятно в этой сельской жизни. Все непонятное пугает. Он заменяет парторга и можно ли ему танцевать? А если нельзя, а кто пригласит, как отказаться?
В общем, на танцы не пошел. А поскольку вечер был удивительно теплым, и так пахла ночная фиалка, и стрекотали сверчки, и чтобы просто уснуть и речи не было. Тем более что было еще рано. Ильин вышел пройтись по этим, пахнущим скошенной травой и фиалками улицам, аж до самого ставка.
Ставок скорее напоминал болото, зеленоватой водой и плавающей на нем ряской и рядом с ним к стрекотанию сверчков примешивался гомон квакающих лягушек. Но какая, ни какая, а цель прогулки.
Дороги были грунтовые и не асфальтированные. Тепло земли ощущалось и сквозь подошвы его городских туфель.
Он даже не понял как (ставок был совсем в другой стороне), оказался возле дома Евгении Митрофановой. Сначала он даже не был уверен, что это ее дом, но Дарья так описала этот дом, что ошибиться, даже ему городскому жителю, было нельзя.
Он остановился перед калиткой. Калитка была полуоткрыта, и стучаться в нее было смешно.
Ильин подошел к дому и пожалел, что в колхозе нет таких привычных, городскому жителю, звонков.
Он постучал в угол крыльца, примыкавший к двери. И еще раз постучал. Дверь была совсем хлипкой и даже слабо стучать в нее, Ильин не решился.
Ответа не было. Но ставни были закрыты, и из-под них пробивался какой-то свет.
Вообще электричество в колхозе уже было. Но оно было только в центре, а до окраинных хат его не дотянули. И здесь, на этом краю, столбов с проводами не было. А свет горел.
Керосиновая лампа, не электрическая лампочка, ее не забудешь выключить.
А значит, дома кто-то был.
Но никто не отвечал.
Тут Ильину вспомнилась фраза Дарьи о том, что Митрофанова говорила, что повесится (о самодеятельности он уже не помнил), что мать умерла, что отец ушел из семьи… Кто их сельских этих разберет? Может у них тут принято вешаться?
Ильин распахнул входные двери, прошел через маленький коридор и на секунду остановился, прислушался. Тишина. Он, уже в холодном поту (повешенных он еще не видел) открыл дверь в комнату, и его глазам предстала удивительная картина, освещенная керосиновой лампой, стоявшей на тумбочке, как раз правее двери, в которую он вошел.
Посередине комнаты стоял большой прямоугольный стол. На этом столе, поперек стола, и лежала голая девка, свесив ноги с одного его края. Сзади и спереди нее находилось по большому волосатому кряжистому мужику (в которых Ильин узнал механизаторов Петра и Кузьму), и каждый пользовал девицу со своей стороны.