Сергей Романюк – Переулки старой Москвы. История. Памятники архитектуры. Маршруты (страница 4)
После ее кончины в 1733 г. все владение перешло в дворцовое ведомство и по указу императрицы Елизаветы Петровны 14 января 1742 г. было передано «в вечное и потомственное владение» великому канцлеру, сенатору князю Алексею Михайловичу Черкасскому, самому богатому и чиновному аристократу России середины XVIII в. Щербатов в книге «О повреждении нравов в России» писал, что «сей человек весьма посредствен разумом, ленив, не знающ в делах и, одним словом, таскающий, а не носящий свое имя и гордящийся единым своим богатством». Но многие факты говорят об обратном. Черкасский был деятельным администратором в Тобольске, Петр I доверил ему важнейшие посты, назначил обер-комиссаром Петербурга и ответственным за застройку его. Он зарекомендовал себя неподкупным (при его богатстве это было несложно: крепостных у него насчитывалось 70 тысяч душ) и распорядительным, хотя и медлительным администратором. После него все владение перешло к вдове Марье Юрьевне, урожденной княжне Трубецкой, и, пройдя еще через руки многих владельцев, разделилось на несколько участков, плотно застроенных во второй половине XIX в. Из зданий XVIII в. остался лишь дом № 4, но и он в 1907 г. был капитально перестроен.
Другую, четную сторону Лебяжьего переулка занимала обширная усадьба Никиты Моисеевича Зотова, первого учителя молодого Петра, а затем и ближайшего его сподвижника.
Подбирал учителя Петру его старший брат, царь Федор Алексеевич, по рекомендации думного дворянина Федора Соковнина. Выбор пал на дьяка Челобитного приказа Никиту Моисеевича Зотова, человека кроткого и добродетельного. Призвали его во дворец и подвергли строгому экзамену, который он успешно выдержал, после чего и приступил к занятиям с пятилетним Петром. Учение шло обычным порядком – азбука, чтение религиозных книг, письмо (которому Петр так толком и не научился), но Зотов, кроме всего этого, рассказывал своему ученику о русской истории и показывал привезенные из-за границы «потешные фряжские листы» с изображениями городов, рек, гор, животных. Петр любил своего учителя и позже держал около себя, давал важные поручения и сделал его главой – «князь-папой» – дружеских пирушек. Зотова называли там «всешутейший отец Иоаникита, пресбургский, кокуйский и всеяузский патриарх».
Одно время он был «ближним советником и ближней канцелярии генерал-президентом», одним из первых получил титул графа (первым был Борис Петрович Шереметев) и исполнял контрольные обязанности: «взял на себя сие дело государственного фискала, т. е. надсмотрителя, дабы никто от службы не ухоронивался и прочего худа не чинил, и сей свой уряд подписал своею рукой».
Скончался он в 1718 г., оставив троих сыновей – Конона, Василия и Ивана. Ни у старшего, ни у младшего из его сыновей детей не было, и усадьба перешла к среднему брату Василию, а затем к сыну последнего Никите Васильевичу и внуку Ивану Никитичу, который, вероятно, и выстроил существующий главный дом усадьбы, очень может быть, что с использованием каменных палат, стоявших на том же месте.
В 1802 г. усадьба числится за бригадиршей Дарьей Леонтьевной Чемодановой, а с 30 марта 1805 г. – за Александром Васильевичем Алябьевым, отцом известного композитора и значительным чиновником: действительным тайным советником, сенатором, президентом Берг-коллегии и главным директором Межевой канцелярии. Во всем, к чему он имел отношение, Алябьев, деятельный и энергичный, вводил улучшения и исправления. Сразу же после покупки усадьбы он просил позволения Управы благочиния сделать к главному дому пристройки справа и слева, а спереди – портик с колоннами. Всю усадьбу он в марте 1812 г. продал кригс-комиссарше Дарье Алексеевне Шатиловой. При ней изменился декор дома, в котором появились черты ампира.
Бывшая дворянская усадьба много раз переходила из рук в руки, пока в 1890-х гг. в ней не обосновался «водочный завод вдовы М.А. Поповой». Он упоминается в хронике боев октября 1917 г. – на крыше завода были установлены пулеметы юнкеров, охранявших подходы к Кремлю. В советское время в главном доме находилась мастерская архитектора Бориса Иофана, работавшая над проектом Дворца Советов. Ныне его занимает Российская книжная палата.
На углу Лебяжьего переулка с Ленивкой во владении № 1 архитектор С.С. Эйбушитц в 1889 г. построил помпезно украшенный дом, в крыле которого, смотрящего на Москву-реку, находились жилые квартиры, на Ленивку выходили склады, а по Лебяжьему переулку располагался водочный завод.
Этот дом связан и с именем поэта Александра Межирова. «Дом, в котором я родился и рос, и теперь стоит на берегу Москвы-реки, окнами на Кремлевскую набережную и Лебяжий переулок. На другом берегу – Замоскворечье, Болотный рынок, Кадашевские бани, купеческие особняки в тихих переулках, особый, еще не разбавленный замоскворецкий говорок. Помню старый Каменный мост, его деревянные пролеты, храм Христа Спасителя, в который водила меня няня, боясь оставить на мраморных плитах площади. В этом храме она совсем тихо подпевала хору, по-своему молилась. Помню, как храм взорвали», – вспоминал он, находясь уже в Нью-Йорке.
Во дворе этого же владения в 1913 г. построили «синематограф и театр миниатюр» П.Г. Солодовникова (архитектор С.М. Гончаров). Несколько измененный фасад синематографа, открытого в октябре того же года, выходит на Кремлевскую набережную.
Летом 1918 г. здесь находился так называемый Театр Народа, в котором ставились спектакли-митинги, то есть во время театрального действия одновременно проходил и митинг на заданную тему. «Митинг введен в пьесу», как объявлялось в газете. В конце 1918 г. в продолжение одного сезона в Театре Народа работал Е.Б. Вахтангов.
Тем же архитектором после пожара в 1913 г. были перестроены в жилой дом (№ 6/1) служебные здания в Лебяжьем переулке.
При подготовке первого издания книги о московских переулках в конце 1970-х гг. я с удивлением обнаружил керамические вставки высоко, под самым карнизом дома. Никто о них не писал, да и вообще не было о них ни малейшего упоминания во всей обширной москвоведческой литературе. Они находились очень высоко, и разобрать, что там изображено, оказалось почти невозможно. Было необходимо сфотографировать их, и желательно с помощью телеобъектива, однако угол зрения был очень острым, ибо Лебяжий переулок отнюдь не отличался шириной. Но в Москве того времени, да еще так близко от Кремля, появление фотографа, да еще с большим необычным объективом, немедленно вызвало бы ответное появление человека в штатском и вполне предсказуемые последствия. Забраться на крышу и снимать оттуда было также нереально. Оставалось надеяться на понимание и помощь жильцов последнего этажа дома напротив. Они прониклись моими просьбами и объяснениями и позволили сделать фотографии.
Ординарные фасады дома оживлены пятью яркими керамическими панно, находящимися под карнизом. На двух из них изображена одна и та же батальная сцена с подписью: «Сшиблись вдруг ладьи с ладьями, и пошла меж ними сеча, брызжут искры, кровь струится, треск и вопль в бою сомкнутом».
И что же значили строки текста под изображением воинов, подъявших копья? Ответ я получил от моих друзей на заседании комиссии по истории московских улиц Общества охраны памятников. Я рассказал о своей находке, процитировал строки надписи и посетовал, что не знаю, откуда они. И тут же раздался голос Нины Михайловны Пашаевой, доктора исторических наук, знатока русской поэзии: «Это строки баллады Алексея Константиновича Толстого „Боривой”».
В ней повествуется о крестовом походе немецких князей и викингов Свена и Кнута, предпринятом с благословения папы римского Евгения III против балтийских славян. Боривой – вымышленное имя славянского вождя, нанесшего сокрушительное поражение крестоносцам в решительной битве (курсивом выделены строки, помещенные на майоликах):
Очень возможно, что эти яркие майолики с таким необычным текстом были установлены после окончания строительства, уже во время ожесточенных сражений с немецкими войсками в Первой мировой войне. Появление патриотических строк А.К. Толстого на московском здании выглядело тогда вполне уместным, тем более что поражение немецкие рыцари испытали в 1147 г., в том самом году, когда впервые была упомянута в летописи будущая столица Русского государства.
Предполагается, что майолики вышли из мамонтовской мастерской Абрамцево, и утверждается (Московский журнал. 1992. № 5), что крайняя слева с изображением драконов и богатыря может принадлежать Аполлинарию Васнецову. Еще в 1898 г., то есть за 14 лет до строительства этого дома, с ним велись переговоры об иллюстрировании стихотворения А.К. Толстого «Дракон». Майолики со сценой битвы и с надписями под ними могут быть сделаны по эскизам М.А. Врубеля, а вот центральная, большая композиция, с портретом девушки в центре, точно принадлежит руке Врубеля. Обнаружилось соответствие портрету, сделанному Врубелем и находившемуся в кабинете Саввы Мамонтова, и изображению на вазе с автографом Врубеля. Предполагается, что это портрет балерины Б.С. Гузикевич (в Ростовском музее изобразительных искусств есть его карандашный портрет балерины). Авторство крайней правой майолики с двумя крылатыми грифонами осталось неизвестным.