Сергей Протасов – Цусимские хроники. Апперкот (страница 18)

Сам порт Корсаков еще дважды безрезультатно пытались атаковать с моря. Но обеим этим атакам предшествовало появление австрийского парохода «Лаброма», шедшего из Сан-Франциско с грузом мясных консервов во Владивосток. На судне ничего не знали о событиях последних дней у Сахалина. Поэтому, благополучно форсировав пролив Екатерины, считали себя уже в безопасности и шли со всеми положенными ходовыми огнями.

Эти огни были обнаружены сигнальным постом на мысе Анива 25 июля вскоре после наступления темноты, о чем тут же сообщили в Корсаков по еще действовавшей замаскированной телефонной линии. В порту объявили боевую тревогу и усилили парный катерный дозор у мыса Эндума резервной парой катеров. Между тем о продвижении странного судна в глубь залива в сторону порта сообщали с других постов на восточном побережье. Вскоре его углядели и с катеров.

Хорошо освещенный пароход к этому времени удачно форсировал или обошел стороной (с берега да в темноте толком было не разглядеть) новое минное поле, перед которым тормознули отряд Небогатова. Не видя маяков и других огней, погашенных по случаю прихода японцев, он пробирался шестиузловым ходом вдоль затемненного берега, периодически давая сигналы сиреной и гудками.

Опасаясь атаки со стороны, возможно, сопровождавших его миноносцев или даже крейсеров или каких-либо других сюрпризов от японцев, дозорные катера тихо пропустили его к порту, снова сомкнув дозорную линию. Сначала думали, что это хитрый отвлекающий маневр, но ничего не происходило. Следом за ним никто не крался.

Выждав какое-то время, все еще ожидая подвоха, продолжали держать дозор. Вдогонку за пароходом был послан только катер под командой мичмана Бурачека, который быстро нагнал его и, сблизившись на двести метров, не открывая себя, выстрелил миной, угодившей в нос чуть впереди фок-мачты.

Хотя при сближении с кормовых углов с катера хорошо видели австрийский флаг, это все же посчитали попыткой обмана дозорных судов. Торпедировав судно, Бурачек приблизился к его борту и через мегафон предложил команде сдаться. Тут-то и выяснилось, что транспорт действительно австрийский, да еще и с грузом для Владивостокской крепости. Теперь его необходимо было постараться дотащить до отмели.

Австрийский экипаж этим заниматься даже и не думал. После минного взрыва он впал в панику и бросился к шлюпкам, так что Бурачеку пришлось спешно подняться на борт и взять управление судном на себя, в то время как его катер повел шлюпки с австрияками в порт. К счастью, стравить пар из котла машинная команда не удосужилась, так что ход дали сразу. Вода в носовых отсеках быстро прибывала, а организовать борьбу за живучесть с тремя матросами на весь пароход было невозможно. Удалось лишь задраить водонепроницаемые двери.

Погружаясь носом, «Лаброма» миновал остов затонувшего в прошлом году «Новика», но войти в гавань порта так и не смог, уткнувшись носом в дно на восьмиметровой глубине. Из затапливаемого носового трюма через швы в переборке вода начала сочиться в котельное отделение, и его пришлось оставить, все же выпустив пар. Ветром беспомощное судно развернуло вдоль отмели, и в течение следующих двух часов оно полностью легло на грунт, погрузившись носом до фальшборта позади полубака, в то время как за надстройкой палуба осталась выше воды.

К этому времени в порту уже поднялась изрядная суматоха. С возвращавшегося со шлюпками катера фонарем сообщили, что по ошибке потопили нейтральное судно. На пристани зажгли часть огней, чтобы облегчить швартовку. Вызвали всех медиков, имевшихся в поселке, даже ветеринарного фельдшера. Естественно, появилось начальство.

Когда шлюпки наконец причалили, выяснилось, что никто из экипажа парохода не пострадал, если не считать синяков и шишек. Нейтралов отвели в теплое помещение, накормили, напоили и с извинениями отправили отдыхать. После чего начальник сухопутной обороны Корсакова подполковник Шеин попытался устроить разнос мичману Бурачеку, упрекая всех моряков в том, что они две недели назад прозевали немецкий пароход, направлявшийся в Николаевск и разбившийся на камнях у мыса Братковского, а теперь утопили другой. «Так скоро к нам вообще никто ничего возить не будет!» – в запале возмущался он.

Но вмешался начальник береговой обороны корсаковского порта и залива Анива лейтенант Максимов, объяснивший, что к гибели «Кашири», сбившегося с курса в темноте, моряки вообще никакого отношения не имеют, но это именно их дозор обнаружил аварийный пароход еще 15 июля, что позволило спасти весь его экипаж и организовать вывоз уцелевшего груза. А конкретно в этом случае, учитывая все обстоятельства, винить мичмана вообще нельзя. Гораздо хуже было бы, если б он пропустил японца, замаскированного под австрияка, что было очень даже возможно. В сложившейся ситуации экипаж катера действовал абсолютно верно.

На этом разбирательство и закончилось. Тем более что нейтралы, напуганные нашим «гостеприимством», а потом еще больше действиями японцев, получив вексель, гарантировавший выплату компенсации за потерянное судно, никаких претензий не выдвигали. Их разместили на окраине поселка в трех казенных избах, стоявших на отшибе. Чтобы японцы не накрыли «лишенцев» шальным снарядом, установили мачту с австрийским флагом, хорошо видимым с суши и с моря.

Но предосторожности оказались излишними. В ходе обстрелов порта японцы вели огонь с большого расстояния и никакие флаги не разглядывали. К счастью, среди жилых строений снарядов падало немного, так что каждый раз аккуратно прятавшиеся в распадке австрияки не пострадали и с первой же оказией покинули небезопасные русские дальневосточные земли. А окраину Корсакова, где два месяца на мачте висел флаг с их парохода, так с тех пор и зовут Австрийской слободкой.

Шеин, после ухода японцев с Сахалина, добился назначения в десантную группу Курильских островов и до самой отставки служил там. Выйдя на пенсию уже полковником досрочно по ранению, полученному в перестрелке с браконьерами, и будучи почтенным главой семейства, основал первый рыбоконсервный завод в тех местах.

А Бурачек так и остался командовать катером до конца войны. В докладной записке, ушедшей в штаб флота во Владивостоке, уже после окончания японской осады, Максимов снова охарактеризовал его действия как «единственно верные». После заключения перемирия он закончил военно-морскую академию и снова вернулся на Сахалин.

Из бесед с австрийцами стало известно, что «Лаброма», до своего последнего рейса, более года занимался перевозками в Азии, успев поработать на обе воюющие стороны и изрядно обогатив своих хозяев на этом. В конце мая этого года его, направлявшегося порожняком из Сингапура в Кобе для погрузки, остановил русский вспомогательный крейсер «Кубань». Но оснований для задержания тогда не было. После этого случая австрийцы вообще «обнаглели». Загрузившись в Кобе, судно ушло в Сан-Франциско, откуда с новым контрабандным грузом пришло в Токийский залив. Потом, приняв обратный груз, ушло на Аляску.

Там «Лаброма» был зафрахтован русской диаспорой и пришел в Сан-Франциско для погрузки и последующего рейса в осажденный Владивосток еще в начале июля. Поскольку к этому времени активные боевые действия на море окончательно сместились к южным берегам Японии, капитан Штайер, бывший одним из совладельцев парохода, посчитал это мероприятие не слишком рискованным и весьма прибыльным, а потому легко согласился. После захода в Датч-Харбор, благополучно пройдя через Тихий океан и даже легко форсировав туманные проливы Курильской гряды, «Лаброма» достиг русских берегов. Но тут его везение кончилось.

С рассветом 26 июля началась разгрузка затонувшего судна. Хорошо, что груз был непромокаемый и от морской воды совершенно не пострадал. Однако вскоре ее пришлось прервать из-за появления японцев. Незадолго до полудня появились крейсера «Касаги» и «Акаси».

Открыв огонь с тридцати пяти кабельтовых и первое время не встречая противодействия со стороны русской береговой обороны, японцы начали приближаться, стреляя по торчавшим из воды надстройкам «Лаброма», пристани и поселку. Их огнем были повреждены пять казенных и три частных дома, разбито два кинугаса, повреждена угольная баржа, мостик и труба на пароходе. Когда крейсера приблизились на тридцать кабельтовых, открыли огонь наши стодвадцатки, начав пристрелку по «Касаги».

Оба японца развернулись на новый галс и быстро перенесли огонь на позиции батареи, но «новиковцы», пользуясь готовыми таблицами стрельбы, пристрелялись раньше. Тут же последовал четырехорудийный залп с шестидюймовой батареи, также легший накрытием. А еще до того, как первые четыре снаряда закончили свой полет, грянул второй залп, давший уже попадание во вторую трубу «Касаги», что вынудило японцев начать отход, временно прекратив огонь.

Быстро откатившись на пять миль от мыса Эндума и не получая больше снарядов с берега, крейсера вновь открыли огонь. Там наши пушки их не доставали, но и японский огонь был теперь мало эффективен. В течение следующих двух часов «Касаги» и «Акаси» выпустили более пятисот снарядов по позициям батарей и порту, повредив осколками еще две баржи и разрушив небольшой склад на берегу. И это было все. «Австрияк» в этой фазе боя вообще пострадал только от осколков. Оборонительный отряд все время находился на противодесантных позициях и потерь не имел. В порту и поселке были ранены пять человек.