Сергей Протасов – Обязательно должна быть надежда. Следователь Токарев. История вторая (страница 8)
Автомобиль остановился.
Раньше он тут никогда не был. В его представлении село Покровское – страшная продавленная грунтовая дорога, черные перекошенные, крытые соломой дома без света, нетрезвые сомнительные личности, источающие опасность. На самом деле он увидел почищенные асфальтовые дороги, хорошие дома высотой от одного до трех этажей. Он попросил водителя подождать десять минут, подал Маше руку, и они вышли на воздух. После натопленного салона Эдику сразу стало холодно.
– Вот мой дом, – девушка указала на солидную каменную усадьбу с добротным кирпичным забором. – Приехали.
– Хорошо у вас тут, – похвалил Эдуард обстановку. – И дом хороший. Только темновато.
– Я пошла, – весело сказала Маша. – На чай не приглашаю, мой отец не любит гостей. Спасибо. До завтра.
– До завтра.
Он стоял на месте и не выпускал ее пальцы. Она приблизилась к нему и тихо по слогам произнесла:
– Я пошла. Спасибо.
Эдик ощутил на правой щеке ее влажный, горячий, быстрый поцелуй, накрывший краешек его губы. Она это сделала так стремительно, что он не заметил самый момент движения, почему-то вспомнив, как бросается на жертву змея. Рука автоматически потянулась стереть влажную, захолодевшую на морозном ветру печать, но он удержался, улыбнувшись своему порыву.
В машине он плюхнулся на папки, подаренные ему пенсионером Бабиным, и разозлился. «Мерзкий старик, – подумал Эдик. – Самое лучшее – выкинуть всю эту макулатуру. Ладно, потом. Не буду портить себе хорошее настроение».
Весь обратный путь он продолжал ощущать на себе отпечатки мимолетной близости с прекрасной, удивительной девушкой Машей.
Около одиннадцати вечера Свекольников вернулся домой. Мама не спала, читала на кухне книгу за круглым столом. Она поцеловала сына, попутно установив, что он практически трезвый, более того – выглядит спокойным и даже довольным. От сердца отлегло.
– Что это у тебя? – спросила Анна Вениаминовна, указывая на две раритетные папки с бантиками тесемок. – Работу на дом взял?
– Это мне один поклонник подарил из числа моих подопечных. Сначала хотел квартиру, но потом, трезво рассудив, решил, что старинным газетам я больше обрадуюсь. И – вот, – он шлепнул папками о полку прихожей. – Теперь это мое.
– Щедро! Какой-то ты обновленный, будто светишься. Что-то случилось? Кушать будешь?
– Чаю попью.
– Чай тебя ждет. Умывайся – и за стол.
Мама перелистывала пыльные газеты и журналы, бегло рассматривая заголовки и фотографии. Сын прихлебывал пустой чай и пытался представить, что произошло бы, если бы он по пути отважился взять Машину ладонь не одной, а сразу двумя руками. А если бы поцеловал ее в ушко? Он зажмурился, ощутив, как маленькая, сладкая бомбочка взорвалась у него где-то в низу живота.
– Ой! Смотри, сынок, твой дедушка, – мать через стол показала Эдику разворот журнала, напечатанного на желтой газетной бумаге. – Вот он, второй слева. В белом халате. Что это у нас? «Институтский вестник»! Интересно.
На правой стороне разворота под крупным, набранным квадратными наклонными буквами заголовком «„Уверен, новый стенд станет прорывом в отрасли!“ Подарок атомщиков XXV съезду КПСС» Эдик действительно увидел нечеткое фото, на котором плечом к плечу стояли четверо мужчин в белых халатах. Мама повернула журнал к себе и углубилась в чтение.
– Откуда у тебя эти бумаги? – резко спросила она, через минуту оторвавшись от журнала. – Как его фамилия?
Свет от низко висящей лампы, охваченной тканевым абажуром с золотистой бахромой, контрастно вырезал жестко сжатые губы матери.
– А что? Что случилось-то, мам?
Анна Вениаминовна замолчала, откинулась на спинку стула, выйдя из светового пятна, и закрыла глаза.
– Тут про стенд, эта его работа… Мой отец, твой дедушка, сделал какое-то изобретение, которое стало основой этого проклятого стенда. Судя по номеру и году издания журнала, на фото изображен и этот негодяй. Из-за него дедушка и умер. А было тогда ему всего сорок один год. Сорок один! Совсем молодой, – женщина заплакала и выскочила из-за стола.
– Кто негодяй, мама, о ком ты говоришь? – прокричал ей вслед сын.
– Некто Бабин В. Ф., руководитель их группы в институте, украл изобретение твоего деда, – продолжила она через несколько минут, отдуваясь и вытирая глаза. – Переписал все на себя, включил в заявку директора института, и отправили они документы на государственную премию. Твой дедушка ничего не знал, пока не объявили о присуждении премии. Они в академию сами ездили, без него, публиковали что-то, выступали на конференциях, ничего ему не говорили. Полная тайна. Мне тогда было уже четырнадцать лет, и я все прекрасно помню. Однажды я подслушала, как отец моей маме рассказывал что-то и упоминал фамилию Бабин. Ругался, даже желал ему смерти. Он потом ездил сам в Москву, пытался отстоять свое авторство, но куда там. Директор института – членкор, генерал. Бабин – доктор наук. Все бесполезно. Так как, говоришь, фамилия того, кто тебе папочки-то подарил?
– Васильев, – соврал Эдуард.
– Нет, – поразмыслив, ответила мать. – Не помню такой фамилии. Этот В. Ф. за изобретение квартиру, кажется, получил и медаль какую-то, а Вениамин Николаевич, твой дед, умер от сердечного приступа, как раз за несколько дней до съезда партии, 15 февраля. Сердце не выдержало, – она снова заплакала, но уже не выходила.
– Ты мне об этом не рассказывала.
– Не рассказывала, – еле слышно ответила она.
Они замолчали. Каждый ушел в свои мысли.
– Какая ужасная несправедливость! – в искреннем отчаянии воскликнул сын. – Талантливый человек, ученый, изобретатель, сделал открытие, за которое ему было положено вознаграждение, а воспользовался плодами его работы совершенно другой человек. Деда давно нет на свете, а этот живет в огромной квартире и пользуется всем. Это же чудовищно! Невозможно! Ты утром уговаривала меня всех любить. Так что ж, и его любить? Да таких давить надо!
– Не надо, Бог его, скорее всего, уже наказал, – испугалась мать, рассмотрев во взгляде сына нехороший блеск. – Думаю, его давно нет среди живых. Должна же быть всеобщая справедливость?
– Неизвестно еще, – сварливо возразил Эдик. – Большой вопрос! А если и наказал, то было ли наказание соразмерно греху? Он, по сути, убил талантливого человека. Плюс бабушка прожила всего шестьдесят лет.
– Пятьдесят девять.
– Тем более! Я знаю, ее здорово подкосила смерть деда. На совести этого человека минимум две смерти. И это только то, что мы знаем наверняка. Две за одну, где же тут всеобщая справедливость?
Его глаза горели. Он в несколько глотков осушил свою чашку чая и заходил по комнате из угла в угол. Наконец остановился, скрестил на груди руки и сам ответил на свой вопрос:
– А нет никакой такой абстрактной справедливости и не было никогда. Справедливость – это всегда дело рук человека. Где-то это закон в исполнении государства, а там, где государство не дорабатывает, человек должен сам действовать в соответствии с обстоятельствами.
– Что ты такое говоришь? – Анна Вениаминовна перестала плакать и с испугом смотрела на сына, готового сорваться в свои странные рассуждения. – Вечно у тебя какие-то теории.
– Это не теории, мам, это правда жизни. Я очень давно об этом думаю. Вот смотри. В среднем люди рождаются одинаковыми. Отбросим расовые различия и единичные случаи врожденных отклонений. В среднем все одинаковые. А раз так, то Богом, очевидно, им предуготована счастливая судьба. Детки рождаются для счастья, надеюсь, не будешь спорить.
– Конечно для счастья, – мама затосковала, догадываясь, что сейчас получит продолжение утреннего разговора.
– Рождается такая кроха, – войдя в раж и распаляясь, развивал свою мысль Эдуард. – Розовая, беззащитная и открытая всему лучшему в мире, но не знает, что родилась она, может быть, не совсем в той семье, где возможно стать счастливым. Кто-то родился в семье миллионеров, ученых или артистов, а он в семье алкоголиков, наркоманов, да еще, если повезет, со СПИДом. Человек еще пяти минут прожить не успел, а уже наказан. Вопрос – за что? Ни одна религия этого вразумительно объяснить не может. Ни один писатель не дает ответов! Совершенно ясно, что не будет у него тех возможностей, что у других деток. Где же тут справедливость? За что он обделен? Он же ничего плохого сделать не успел, а его заранее наказали, впрок, чтоб неповадно было рождаться в следующий раз где попало. За что же? За грехи и бездарность родителей? Такое объяснение ничего не объясняет. Он родился отдельным человеком, и никакие пакости предков его не касаются. Теперь для того, чтобы чего-то добиться, он вынужден прикладывать в тысячу раз больше усилий, чем другой такой же малыш. И даже если у него хватит сил, таланта и удача будет на его стороне, он все равно не сможет добиться того же, что сын, допустим, генерала. Теоретически шанс есть, но практически – ноль. Я уж не говорю, когда ребеночек рождается не только не в той семье, так еще не в той стране и не в то время. Он, божье создание, чистый и безгрешный, вступает в наш мир полным надежд, любви, а его, оказывается, заранее предусмотрели к страданиям, к зависти и горю. Он должен всю жизнь копаться в грязи, кормить вшей и мечтать о смерти. Ты можешь сказать, что свое спасение он найдет в молитве. Не тут-то было! Подрастая в бесконечной нужде и унижении, он обязательно станет воровать. Чтобы элементарно прокормиться и добыть одежду. На работу его не возьмут, потому что необходимо получать образование, а платить за институт или колледж некому. Одно преступление последует за другим, и вряд ли у него найдется время и желание для раскаяния, а без раскаяния его молитвы Господь не примет. Получается, нет ему спасения в религии, и вообще выхода нет. Но, предположим, наш малыш не совершает преступлений и вообще не намерен красть и так далее. Тогда его удел – нищенское существование. Как же достичь твоей всеобщей справедливости? В чем она?