Сергей Пономаренко – Сети желаний (страница 34)
Я скомкал письмо и бросил в горящий камин. Через час извозчик подвез меня к трехэтажному серому зданию, где проходили собрания религиозно-философского общества, на которых часто бывала Зинаида Гиппиус. С тех пор как она вернулась из-за границы, мне не раз выпадала возможность быть ей представленным, но для чего? Я так и не написал роман о Страхе, да и романтическая, платоническая влюбленность в ее образ растаяла, когда я вступил в новую жизнь, подарившую мне достаток, спокойствие, забрав взамен мою юношескую восторженность и желание оседлать литературного Пегаса. Жизнь подобна скупцу, ничего не дарит бескорыстно. Может, это странно, но я порой вспоминал с необычайным волнением свою жалкую мансарду, где был беден, не всегда сыт, всеми забыт, но был свободен в своих мыслях и поступках. Возможно, это лишь тоска по ушедшей молодости и мечтам? И сейчас я сюда приехал, чтобы ощутить тот душевный трепет, который в прошлом овладевал мною при одном лишь взгляде на ее фотографию? То, что когда-то требовало героических усилий и отнимало массу времени, для меня нынешнего представлялось прозаическим и простым. Дождусь конца заседания и, щелкнув каблуками, будучи в мундире, сам представлюсь ей: «Давний поклонник вашего литературного дарования и не только его».
Она благосклонно посмотрит на меня в свою знаменитую лорнетку, протянет руку для поцелуя и скажет… Тут мои фантазии обрывались, так как Зинаида Гиппиус была известна своей непредсказуемостью и острым язычком. Возможно, все произойдет с точностью до наоборот.
Когда я вошел в зал, точнее, в большую комнату, там как раз выступала Зинаида Гиппиус, и мне с трудом удалось найти место поближе к ней, почти напротив нее.
— Естественная и необходимейшая потребность человеческой души — всегда молитва. Бог создал нас с этой потребностью. Каждый человек, осознает он это или нет, стремится к молитве. Поэзия вообще, стихосложение в частности, словесная музыка — это лишь одна из форм, которую принимает в нашей душе молитва. Поэзия, как определил ее Баратынский, «есть полное ощущение данной минуты».
Я смотрел на кумира своей молодости, говорившую горячо, интересно, слегка грассируя. Сказанное ею затрагивало всех здесь присутствующих, за исключением меня. Я почувствовал, что мной овладевает разочарование, словно оказался на месте героя тургеневского рассказа, который преодолевает опасные испытания, зная, что его наутро казнят, лишь для того, чтобы провести ночь с необыкновенной красавицей, на самом деле оказавшейся дряхлой старухой. Мадам Гиппиус не пожалело время, оставив свои знаки в виде морщин на шее, дряблости кожи на руках; правда, она сохранила стройную фигуру. Ее густо напудренное лицо, словно маска, было малоподвижно и неинтересно. Я пожалел, что пришел сюда и лишился иллюзий недостижимости желаемого. Она представлялась мне в прошлом одной из богов Олимпа, которые выше всего человеческого, а время оказалось сильнее ее. Мне хотелось выкрикнуть: «А король-то голый!», но решил обойтись без скандала и молча уйти. Я пробирался к выходу, ловя на себе недоуменные взгляды присутствующих. Когда я был уже у самой двери, она закончила выступление, и я обернулся. Она удостоила меня разглядывания в лорнетку, словно перед ней было диковинное животное, и, наклонившись к сидящему рядом щуплому мужчине с бородкой, что-то сказала, вызвав у того улыбку. Я вышел за дверь.
Хрупкая, хрустальная мечта моей юности превратилась в прах. Главная цель, которая была моей путеводной звездой, приведшей меня в этот город, была достигнута. И что? РАЗОЧАРОВАНИЕ…
В Петрограде меня больше ничего не держало, и, не дожидаясь окончания отпуска, я отправился на место своей службы — я снова стал работать в инфекционном изоляторе Александровской больницы и снимать комнату у семейства Прохоренко. Личная трагедия сильно на меня повлияла, и я замкнулся в себе, насколько это было возможно. Когда у меня выдавался свободный вечер, я игнорировал любезные приглашения Ипполита Федоровича и Маргалит Соломоновны на чай, отказывался от участия в офицерских пирушках, посещений казино. Чтобы убить время и не сойти с ума от одиночества, я вернулся к написанию романа, ввел ряд персонажей, обозначил любовную линию, заранее обрекая ее на трагический исход. Ну почему, если в жизни все трагично, в романах в большинстве случаев бывает счастливый конец? Вот только я не решил, кто должен будет умереть — Он или Она? Или оба? Для моего будущего читателя, уже настроившегося на благоприятный исход для героев, преодолевших массу препятствий, чтобы в конце концов соединиться, станет полнейшей неожиданностью несчастливый финал.
Живя жизнью выдуманных героев, преодолевающих вымышленные препятствия, я не обращал внимания на реальную бурлящую жизнь, в которой порой случались события, подобные извержению вулкана. Я не ликовал по поводу низложения династии Романовых, но и не печалился. Раненые, находившиеся на излечении в нашей больнице, встретили это известие радостно, как явный признак окончания войны. Временное правительство с новыми призывами — «Война до победного конца!» — попыталось возобновить военные действия; было организовано очередное провальное наступление, так называемое «наступление Керенского», но войска были уже деморализованы и не хотели воевать. Я довольно равнодушно встретил известие о том, что нахожусь не на окраине империи, а в суверенном государстве со всеми атрибутами власти, находящимися у Центральной Рады, которая начала формировать армию по национальному признаку. Счел это весьма благоприятным моментом для своей демобилизации, и в больницу уже ходил в гражданской одежде, став штатным сотрудником.
Покидать Киев у меня не было желания: здесь происходили события, которые я описывал в своем романе. Мне было интересно блуждать по узким улочкам Подола вместе со своими героями или, поднявшись в Верхний город, любоваться монументальностью строений, переживших княжескую междоусобицу, половецкие и татарские набеги, которые, словно волны, разбились об их скальную несокрушимость.
Крещатик, поразивший меня вначале красотой и помпезностью, с каждым днем становился все серее и малолюднее. Я мысленно все больше погружался в прошлое этого города и видел на месте центральной улицы болотистый овраг и небольшой ручей, давший впоследствии ей свое название. Александровская больница построена на склоне Кловского яра, носившего в те давние времена малоприятное название — Собачья тропа. Некогда чуть выше больницы был установлен дубовый крест, хранивший память о тех временах, когда город был обречен на вымирание, именно тут хоронили умерших от чумы. Здесь же находилась роскошная шелковичная роща, по которой мне нравилось прогуливаться в свободное время, и не верилось, что под землей, среди останков умерших, затаилась Черная смерть, ожидающая своего часа, чтобы заявить о себе.
Кому, как не мне, знать, насколько это опасно, как просто выпустить ее на волю. Достаточно распространить слух, что здесь спрятан клад, упоминаемый в одной из местных легенд, которыми так богат город, — тут же множество искателей приключений и сокровищ освободят «черного дьявола».
Я очень ясно представлял, как это может произойти. Уставшие от тайных ночных земляных работ кладоискатели возвращаются домой, вскоре чувствуют легкое недомогание, потом переходящее в лихорадку с сильным жаром, когда легкие рвет лающий кашель… Их жены и дети явятся проводниками «черного дьявола», вновь начинающего жатву смерти и стремящегося выбраться за пределы города, завоевать новые пространства и поразить новые жертвы. К счастью, пока это были только игры моего воображения.
С началом зимы[38] ситуация в городе стала еще тревожнее — слышались далекие орудийные раскаты, с каждым днем все приближающиеся. Вскоре и в самом городе стали звучать выстрелы — большевистское подполье подняло восстание, рассчитывая на помощь наступающих войск под командованием бывшего подполковника Муравьева и сына известного писателя Михаила Коцюбинского Юрия. В это время город представлял собой своеобразный пирог: где-то одержали победу восставшие, но на большей территории войска Рады удерживали свои позиции. Теперь в ход пошли не слова, лозунги, политические дуэли, а пули, гранаты, снаряды, и побежденным пощады не было. Однажды, возвращаясь домой, я стал свидетелем расстрела восставшими пленных сечевых стрельцов[39] на Бибиковском бульваре, но и войска Рады не церемонились с пленными, устроив массовые расстрелы захваченных участников вооруженного выступления в Арсенале. Восстание было подавлено, однако через несколько дней, после двухдневного артиллерийского обстрела, в Киев вошли войска Муравьева, и город содрогнулся. Расстреливали сечевых и бывших офицеров царской армии, на городскую буржуазию наложили контрибуцию, взяли заложников, грозя расстрелять их в случае ее невыплаты. Узнав о расстреле в Царском саду двух тысяч офицеров, занимавших нейтральную позицию по отношению к происходящим событиям, только из-за того, что они не расстались с офицерскими мундирами, я перекрестился, радуясь, что вовремя принял статус гражданского лица.