Сергей Пономаренко – Проклятие скифов (страница 25)

— Откуда вам известно, что меня может заинтересовать эта диадема? — Взгляд у Василия Ивановича стал колючим.

— От Иванишина. Мир тесен, и события только на первый взгляд независимы одно от другого, беспорядочны и случайны. Каждое из них имеет свою цель и запланировано, причем не хуже, чем планирует ВСНХ.

Василий Иванович выругался про себя. Иванишин — его бывший коллега, с которым он сблизился больше, чем с остальными. Вечерами они часто играли в шахматы, после партии распивали традиционную «четвертушку». Однажды засиделись дольше обычного, и под влиянием нахлынувших чувств Василий рассказал о своей прежней жизни. Археология была уже далеким прошлым, и маловероятно, что когда-нибудь он к ней вернется.

Рассмеяться в лицо этому олуху, вертевшемуся как карась на сковородке, еще не знающему, что известно о его левоэсеровском прошлом и о полученных им от Троцкого именных золотых часах? Он проходил по делу о заговоре троцкистов, но можно его привязать к контрреволюционной Польской военной организации, раз он был так близок к Косиору. Второе предпочтительнее, и руководству понравится — оперативно прореагировали на разоблачение нового заговора врагов советской власти.

Василий Иванович не был настолько кровожадным, чтобы взваливать на невинного человека тяжкое преступление, влекущее за собой высшую меру революционной справедливости или четвертак лагерей, что равносильно смерти. На самом деле это было его тайной местью за разрушенное прошлое, за то, что не стал уважаемым профессором истории, имеющим свой дом, семью и достаток, а вынужден копаться в грязном белье тех, кто приложил свои силы к разрушению старого и построению нового. «Весь мир насилья мы разрушим до основанья, а затем…» — пели они, а теперь, вызвав к жизни силы хаоса подобно тому, как неосторожно выпускают джинна из бутылки, сами стали жертвами насилия. Для них историческая наука — это политизированная цепь событий, которая требуется исключительно для выведения закономерности прихода настоящего, и им нужны лишь ученые, укладывающие ее в прокрустово ложе марксизма-ленинизма, отсекающее все лишнее. А ведь благодаря исторической науке уже можно увидеть будущее этого настоящего, ведь Великая французская революция отправила на гильотину вслед за королем и аристократами самих революционеров. Они, будто скорпионы в банке, старались как можно скорее уничтожить себе подобных, так как главная награда в этой борьбе — не революция с ее эфемерными целями, а получение власти. Василий Иванович упивался отведенной ему ролью. С одной стороны, он старательно выполнял свою работу, как того требовало руководство, с другой — мстил за несбывшиеся надежды. Он внимательно изучил дело Свирида Коржунова — у того были руки по локоть в крови — и подвести этого зверя под высшую меру считал делом справедливым и нужным.

Ему вспомнилась археологическая экспедиция, раскопки, несходящие мозоли от лопаты, мечты о будущем, вечерние чаепития с Николаем и его смерть. Николай не был похож на вора, но почему скифская диадема оказалась у него, а не среди упакованных находок? Нахлынувшие воспоминания, несмотря на их трагичность, оставили в нем ощущение, будто он прикоснулся к чему-то хорошему и доброму, к тому, что было несвойственно окружающему его миру. Он посмотрел на свои пухлые и нежные ладони, которые почти два десятилетия не знали тяжелой физической работы. Диадема из скифского захоронения была символом того времени, когда он работал не за паек и другие материальные блага и не из-за страха, а из желания сделать что-то важное, нужное людям, обществу. Василий Иванович понял: несмотря на смертельную опасность, он не сможет отказаться от скифской диадемы. Прожито полжизни, но самое значительное в ней было связано именно с этой находкой.

— Я подумаю, что можно сделать, — медленно проговорил Василий Иванович. — Насколько я знаю, у вас дома провели обыск и изъяли ценности на большую сумму.

— К счастью, короны это не коснулось, — выдохнул Свирид, и его глаза загорелись надеждой.

Его расчет оказался верным. Гнилое нутро интеллигентиков остается неизменным, какую бы форму они ни надели. И этот такой же — по его лицу было видно, что вспомнил былое и нюни распустил. Заглотнул крючок, теперь никуда не денется. «Эх, только бы вырваться отсюда! — подумалось ему. — Жизнь самое дорогое, что есть у человека, особенно когда за душой имеется солидный капиталец. Нашли в квартире большую сумму… Да это мелочи в сравнении с тем, что запрятано в тайниках! Пусть будет срок — лет пять, больше не дадут, если политику не пришьют. Отсижу. Может, удастся скостить и этот срок, ведь есть что предложить в обмен на свободу».

— Вы получите корону, как только я выйду отсюда… Или после суда.

— Я не верю, что она у вас есть! — Василий Иванович всем своим видом показывал, что недоволен предложенными условиями. — Вы блефуете! У вас нет скифской диадемы, а у нас с вами нет никакой договоренности!

— Как только я…

— Не считайте меня дураком! — вскипел Василий Иванович. — Отставить посторонние разговоры! Возвращаемся к допросу!

— Эта диадема завтра же будет у вас. — Свирид побледнел. — Я дам вам записку и адресок — там вам ее отдадут.

— Не знаю, стоит ли мне впутываться в это дело? — заколебался Василий Иванович.

— Стоит, стоит! — стал горячо убеждать его Свирид, а в его умоляющих собачьих глазах стояли слезы. — С моей стороны обмана не будет, но и вы меня не подведите.

«Это можно понять как скрытую угрозу. Не выполнишь обещанного — донесу на тебя», — так понял его Василий Иванович.

— Пишите записку — нынче же ее и отнесу. Угощайтесь. — Василий Иванович придвинул к допрашиваемому пачку папирос.

Свирид с облегчением вздохнул и захватил с собой в камеру пяток папирос из пачки.

4

По указанному адресу на Зверинце, среди одноэтажных деревянных построек обнаружился солидный двухэтажный дом на четыре окна, с деревянным мезонином[42] по центру. Во дворе залаяла собака, почуяв непрошеного гостя. Василий Иванович был в штатском: просторный серый плащ-балахон, под ним двубортный костюм мышиного цвета с галстуком в мелкий горошек. На голове у него была мягкая велюровая шляпа, в руке — потертый кожаный портфель.

На лай собаки вышел хозяин, высокий сутуловатый мужчина очень крепкого телосложения, в безрукавке-поддевке и помятых парусиновых штанах.

Василий Иванович слегка приподнял шляпу в знак приветствия.

— Прошу прощения, Инну Васильевну я могу видеть?

— Инессу? Она живет в мезонине. Сейчас Вулкана посажу на цепь и провожу вас к лестнице — она с тыльной стороны дома. Инесса у себя — в ее комнате горит свет.

Василий Иванович, поднимаясь по скрипучей лестнице, на глаз прикинул возраст дома — около ста лет будет. Странно, что сохранился после взрыва на пороховых складах Зверинца — тогда пол-Печерска пострадало, а ведь этот расположен недалеко от эпицентра взрыва, но выстоял. Раньше крепко строили!

Дверь мезонина оказалась добротной, дубовой, но звонка не было, и Василий Иванович постучал. Никакого ответа или движения за дверью, словно там никого не было. Только Василий Иванович вознамерился повторить попытку, как дверь неожиданно распахнулась. Ее не открыли осторожно, как сделал бы сам Василий Иванович, если бы не ожидал позднего посетителя, а распахнули во всю ширь — мол, заходите, пожалуйста, милости просим! Перед ним стояло чудо из прошлого — жена профессора Ольшанского, такая же красивая, с тем же лукавым прищуром глаз. Казалось, она вот-вот спросит: «Базиль, где вы столько времени пропадали?» Будучи натурой творческой, утонченной, любительницей живописи и большой поклонницей импрессионизма, однажды вглядевшись в лицо Василия, она торжественно произнесла:

— Вы вылитый Фредерик Базиль[43]. Вот только бороды вам не хватает. Тот же рост, сложение и свойственная ему мрачность — он всю свою жизнь предчувствовал скорый конец.

— Эльза, что вы такое говорите! — Профессор укоризненно покачал головой. — Василий Иванович не мрачен, а озабочен теми задачами, которые стоят перед каждым историком-археологом, не удовлетворяющимся ролью простого статиста.

После того разговора Эльза-Элиза стала называть Василия Базилем, шутливо пояснив как-то, что не сомневается в его великом будущем.

— Элиза?! — воскликнул пораженный Василий Иванович.

— Что вам угодно, товарищ? — Молодая женщина недоуменно посмотрела на него.

Да, это была не Эльза-Элиза — ей около тридцати, а той сейчас уже далеко за пятьдесят.

— Я не Элиза. Вы, верно, ошиблись номером дома. — Молодая женщина по-доброму улыбнулась, непроизвольно с грацией поправляя волосы.

Теперь Василий Иванович видел, что и внешне эта женщина мало похожа на жену профессора. Разве только тот же цвет волос и глаз. Черты лица были совсем другие. У Эльзы они были тоньше, аристократичнее, и во взгляде читалось превосходство над окружающими. У этой женщины лицо было чуть круглее, черты мягче и взгляд открытый, добрый, излучающий теплоту. Сердце у Василия Ивановича дрогнуло — он был покорен, раздавлен и взят в плен одним только взглядом женщины, которая об этом и не догадывалась.

— Если вы Инна Васильевна Невструева, то я попал по адресу. — Василий Иванович приподнял шляпу и слегка поклонился.