Сергей Пономаренко – Проклятие скифов (страница 2)

Скил не сомневался, что ослушание Октамасада — это результат происков жреца Матасия. С одной стороны, надо, действуя жестко и беспощадно, показать, что воля верховного царя выполняется беспрекословно, а с другой стороны — Октамасад дважды его кровник, и он не имеет права пролить его кровь. С решением медлить нельзя — любая слабость царя на руку недругам, а их — несмотря на видимую сплоченность сколотов — хватает, причем с избытком. Волнуясь, Октамасад поспешно выступил вперед, при этом резко оттолкнув верховного жреца Матасия, распорядителя предстоящего священного ритуала.

— Приветствую тебя, царь Скил, брат мой, сокрушитель коварных агафирсов! Я привез с собой все, что получил у Астинакса, тирана Боспорского царства, и даже больше, чем рассчитывал.

И Октамасад почтительно склонил голову. Он пытался откупиться от Скила, заслужить его милость. Никогда сердце так не прыгало у него в груди, будто мечущийся по полю заяц. Вступая в битву с врагами, он всегда был спокоен и заслужил славу умелого и храброго воина, но сейчас он никак не мог справиться с волнением. Смерти в бою он не боялся, но не желал умереть здесь бесславно, с позором, словно преступник. Что же тогда его будет ожидать в Нижнем мире?

Скил помедлил, выдержал паузу, затем обнял его:

— Приветствую тебя, брат мой и побратим, царь Октамасад, — промолвил он. — Полученную дань разделим, как велит закон. Я рад тебя видеть. Нам предстоит обговорить наши планы в отношении Боспорского царства. Выступим против них в поход на следующий год объединенным войском — видно, одному тебе с ними не совладать.

Спица, пронзающая сердце и приносящая мучительную боль, исчезла, и Октамасад почувствовал облегчение — Скил решил не наказывать его, а повернул все так, будто причиной невыполнения приказа послужила его воинская слабость. Тут его захлестнуло чувство обиды, нанесенного прилюдно оскорбления — никогда Октамасада не упрекали в слабости, ведь это равнозначно трусости! Гневная кровь заиграла в его жилах, но благоразумие взяло верх, и, сдержавшись, он молча отступил.

— Приветствую тебя, брат мой и побратим, царь Орик. — И Скил обнял младшего брата, которому недавно исполнилось девятнадцать лет и которого он оставлял на царствие вместо себя.

Обнимая его, Скил невольно подумал: «Какие мысли бродят в твоей голове, брат? Ты вырос, стал воином, о твоей доблести уже многие говорят, ты достиг того возраста, в каком я стал верховным царем. Ты единственный из нас, у кого в жилах течет только кровь сколотов, и тебя, в силу происхождения, многие захотели бы видеть верховным царем вместо меня. Ради достижения этой цели моя жена Опия и верховный жрец Матасий объединились, хотя смертельно ненавидят друг друга.

Орик, разве твое происхождение делает тебя умнее меня или доблестнее? Сможешь ли ты управлять этим народом подобно мне, не имея тех знаний, которые имею я? Нет и еще раз нет. Тебе предстоит пройти долгий путь, лишь чтобы приблизиться ко мне, но не превзойти».

Скил посмотрел брату в глаза, увидел в них неподдельную радость встречи, и подозрения оставили его. Он тоже любил Орика, который в силу обстоятельств был ему не только братом, но и пасынком. Опия так и не смогла родить ему сына, производя на свет одних девочек, впрочем, как и невольницы, и если бы его поразила внезапная смерть, как некогда отца, то Орик непременно стал бы верховным царем.

Лысый, с нездоровой желтой кожей, покрытой бородавками, с выпуклыми, словно у жабы, глазами, Матасий был недоволен тем, что обряд идет не по его плану. Красные пятна выступили на его безобразном, по-бабьему голом лице, никогда не знавшем растительности; его голова затряслась мелкой дрожью, невольно заставив зазвенеть колокольчики на жреческом колпаке. Жрец выступил вперед, с ненавистью глядя на Скила, и от переполнявших чувств в его руке нервно подергивался ритуальный топорик-скипетр, знак верховной жреческой власти.

— Я, верховный жрец… — начал он речь, собираясь приступить к священному ритуалу, но Скил прервал его громовым голосом:

— Матасий, ты уже не верховный жрец! Своей властью верховного царя и жреца я осуждаю тебя!

— В чем ты видишь мою вину? — окрысился Матасий, не чувствуя страха.

— В присутствии меня и моих братьев-царей ты поклялся Табити, хранительницей царского очага, в том, что поход в земли агафирсов для нашего войска окончится поражением и смертью многих воинов! Горестный плач сопровождал воинов, отправляющихся в поход, словно их жены и родные уже начали справлять по ним тризну! Своей ложью ты осквернил имя Табити! Из-за твоей ложной клятвы в походе я занемог, у меня началась лихорадка. Жрец Гнур может подтвердить это — он лечил меня.

Лысый жрец Гнур боязливо вышел вперед, опасаясь встретиться взглядом с Матасием, и молча кивнул. И сразу испуганно спрятался за спины царских телохранителей, понимая, что если Матасий после такого тяжкого обвинения останется жив, то его самого уже ничто не спасет от мести жреца.

— Но боги были благосклонны ко мне и даровали победу! — Голос Скила, подобный грому, завораживал сколотов своей силой и мощью. На последнем слове он воздел руки к небу, и тысячи голосов слились в один, радуясь славной победе. Восторженные крики пьянили его не меньше бузата[10].

Скил поднял правую руку, и крики степняков стихли.

— Я сокрушил агафирсов, пленил их царя, добыл множество пленных и всякого добра!

Вновь радость выплеснулась наружу, гремя, шумя, вопя. На этот раз Скил ждал, пока народ успокоится сам.

— Поклявшись ложно Табити, ты чуть не убил меня, а за это полагается… — Царь специально замолчал, словно не готовый произнести это слово.

Но это сделали за него — из толпы степных воителей послышались выкрики:

— Смерть! Смерть!

— Смерть! — в едином порыве подхватили тысячи разгоряченных глоток, так как иного наказания степные воители не знали; смерть всегда была с ними рядом, ибо никогда их жизнь не была мирной.

— Наши древние обычаи ты знаешь! — Скил торжествующе посмотрел на Матасия.

«Хоть ты — жрец, но я — верховный царь, и гораздо умнее тебя! Нанести смертельный удар надо уметь в свое время и в нужном месте! А лучший момент для этого — мой нынешний триумф!» На самом деле лихорадка уже давно время от времени овладевала Скилом после того, как он подхватил болезнь в болотах земли будинов.

Матасий хотел что-то возразить, но Скил сделал рукой условленный жест, и несколько его телохранителей схватили жреца, сорвали с его головы жреческий колпак, забрали топорик-скипетр, верхнюю одежду — хитон. Вместе с ним были схвачены и двое его сыновей, тоже жрецов.

«Хотел бы я знать, коим образом энареи могут иметь детей, если в силу «женской» болезни больше не являются мужчинами и не могут спать с женщинами? Разве что берут детей из семей бедных кочевников-слуг и воспитывают их на свой лад, готовя себе преемников, пока те тоже не заболевают «женской» болезнью»[11], — подумал Скил.

Вокруг жертвенника бурлило человеческое море. Сколоты боялись Матасия, который многие годы был верховным жрецом, предсказывая будущее по коре мирикового[12] дерева, но отдельные крики в защиту жреца потонули в мощи возгласов желающих посмотреть на низвержение и унижение недавнего властителя душ.

Связанных жрецов погрузили на повозку с хворостом, запряженную быками. Кто-то попытался было прийти жрецам на помощь, но воины отогнали их копьями. Матасий бесновался и выкрикивал проклятия, брызгая слюной. Скил подошел ближе и склонился над ним, понизив голос, чтобы его мог слышать только Матасий, хотя эта предосторожность была излишней — вокруг стоял невообразимый шум.

— Мой побратим Лигдам ушел в Нижний мир, следуя древним обычаям и из-за того, что ты ослушался меня, верховного царя. Теперь уходишь ты, следуя тем же обычаям, но с позором… Ответь мне: нужны ли нам такие обычаи?

— Пощади сыновей, — попросил Матасий, чудовищно вращая глазами.

— Древние обычаи велят не жалеть мужчин из семьи клятвопреступника. Прощай, Матасий, бывший верховный жрец!

— Будь ты проклят! И все, что связано с тобой! И твои украшения, одежда, оружие, очаг! И не будешь ты похоронен как верховный царь сколотов, а будешь презрен и изгнан… И душа твоя черная будет маяться в чертогах Аида, и не будешь ты больше царем!

Скил взмахнул рукой, телохранители подожгли хворост, и быки, испугавшись гонящегося за ними пламени, рванули вперед. Несколько кочевников не успели отскочить в сторону и были затоптаны на месте. Людское море заволновалось, все жадно глядели, как огненная повозка беспорядочно мечется по степи. Потом она скрылась с глаз, отмечая свой невидимый путь стелющимся вслед за ней черным дымом.

Толпа бушевала, разогревшись неожиданно выпавшим зрелищем, а ведь еще предстояло главное действо — жертвоприношение богу Арею!

Скил в упор посмотрел на Октамасада — правильно ли тот усвоил урок? Власть верховного царя безгранична, и всякий, кто окажется у него на пути, примет не просто смерть, а позорную смерть. Ведь сама смерть воину-сколоту не страшна, он готов к ней с детства, зная, что его ждут бесчисленные битвы. Жрецы учат, что после смерти человек становится тем, кем был при жизни: царь и в подземном мире останется царем, для этого его сопровождают туда многочисленные слуги и невольницы, а раб рабом и останется. Умереть позорной смертью — значит обречь себя на вечные муки в подземном царстве богини Апи.