Сергей Пономаренко – Когда молчат колокола (страница 3)

Перед ним лежали вырезки. Газетные заметки, почерневшие от времени обрывки, записи с неровным почерком. Всё это выглядело как мусор, но вместе складывалось в тревожный узор.

«…недобрые времена…», «…гибель скота…», «…страх перед черной силой…».

Он пробежался глазами по строчкам, но мысли уплывали. Всё снова возвращалось к матери. Её лицо, худое и осунувшееся в последние дни. Её руки, цепляющиеся за четки так, будто можно было вымолить дыхание ещё хоть на один час. Её губы, что шептали молитвы, не получившие ответа.

Бог отвернулся. Эта мысль была занозой, которая никогда не переставала болеть. И чем дольше он сидел в этом старом доме, тем сильнее ощущал, как воспоминания и слова в папке смешиваются, давят, выдавливают кислород.

Он попытался отвлечься и взял следующую вырезку. В ней говорилось о странных обрядах, которые местные проводили во времена бед. «…песни у костров, жертвенные куклы, хор, обращенный к лесу…» – строки вызывали лёгкое недоумение. Для фольклориста всё это должно было быть просто материалом для анализа. Но сегодня слова были другими: они смотрели на него, как живые глаза.

Снаружи послышался новый звук – не дождь и не ветер. Это был ритмичный, странно ровный стук. Будто кто-то шёл по двору, медленно, мерно. Дмитрий застыл, прислушиваясь. Но через секунду стук растворился, словно и не было.

Усталость, сказал он себе. Всего лишь усталость.

Он уронил голову на руки, но закрыв глаза, не почувствовал облегчения. В темноте ему тут же привиделся сон – слишком яркий, слишком настоящий. Он снова стоял у постели матери. Она смотрела на него глазами, полными скорби. А за её плечами тянулись тени. Они колыхались, как пламя свечей, и в их безликих очертаниях Дмитрий узнал что-то своё, слишком личное.

Он проснулся резко, будто кто-то толкнул его. В комнате пахло сыростью и пеплом от неудачно растопленной печи. Ветер за окном стонал в щелях.

И только тогда он заметил: одна из газетных вырезок, та самая про «старуху с глазами, полными скорби», лежала не там, где он её оставил. Будто кто-то сдвинул её ближе к краю стола.

Он долго сидел, не отрывая взгляда от вырезки, словно старуха с выцветшей фотографии могла ожить, если моргнуть. Сердце колотилось, хотя ничего явного не произошло. Логика внутри Дмитрия кричала: «Ты просто уронил лист, вот и всё!» Но что-то в нём знало: нет, это было движение – чужое, намеренное.

Чтобы отвлечься, он решил выйти наружу. Воздух после грозы был влажный, с примесью сырой земли и горьковатого дыма. Деревня утопала в тумане, крыши казались силуэтами, а редкий лай собаки отзывался эхом, будто издалека.

У калитки стоял человек. Старик, худой и сутулый, в выцветшей ватнике. Лицо серое, почти сливалось с утренним туманом, глаза – тусклые, как два стеклянных камня.

– Вы… Соколов? – хрипло спросил он.

Дмитрий кивнул.

– Фольклорист. Приехал работать.

Старик долго молчал, разглядывая его, словно хотел увидеть что-то под кожей. Потом сплюнул в сторону.

– Работать… Тут не работать надо. Тут молиться надо. А ты не молишься. Видно по глазам.

Слова прозвучали не как упрёк, а как констатация факта. Дмитрий сжал зубы, удержавшись от резкого ответа.

– Мне нужны лишь истории, – сухо сказал он. – Предания, записи.

Старик фыркнул, словно услышал детскую глупость.

– Истории… Они тебя сами найдут. Ты уж не радуйся. – И, развернувшись, пошёл прочь по размокшей дороге.

Дмитрий смотрел ему вслед, пока тащащаяся фигура не растворилась в тумане. Слова старика застряли в голове, как ржавый гвоздь: «Ты не молишься».

Он вернулся в дом, сел за стол и снова раскрыл папку. Вырезки будто шептались между собой. Каждая фраза цеплялась за другую, складываясь в странный хор: «страх… гибель… тени…»

И тут он заметил на полях одного листка пометку карандашом: неровный почерк, женский. «Не ходи туда, где колокола молчат.»

Эти слова были написаны так, будто писавший торопился, боялся, что не успеет.

Дмитрий провёл пальцами по этой надписи. И в этот миг ему показалось, что за окном снова мелькнула знакомая фигура – тонкая, женская. Анна? Но когда он выглянул, улица была пуста.

Он вернулся к столу, и вдруг осознал: да, она обещала вернуться. Но когда? И главное – зачем?

В ту ночь сон пришёл к нему без предупреждения.

Сначала – темнота. Та самая густая, вязкая, будто смола. Потом – комната, где когда-то стояла кровать матери. Дмитрий сразу понял, что это сон, но почему-то не захотел просыпаться. В углу тускло горела лампа, но света было мало, он только подчеркивал тени, тянувшиеся по стенам.

Мать сидела на кровати. Слишком бледная, слишком усталая, но её глаза сияли так, как он не видел даже в последние дни. Она смотрела прямо на него, и в этом взгляде не было упрёка. Только скорбь. Та самая, о которой он читал в заметке про старуху.

– Ты не должен здесь быть, – сказала она. Голос её был тихим, но слова отозвались громом внутри его черепа.

– Мам… – сорвалось с губ Дмитрия. Он шагнул к ней, но тени сзади начали колыхаться, будто живые. Их было всё больше. Они тянулись к нему, к матери, и он вдруг понял, что это не просто тени – это голоса. Забытые молитвы, несказанные слова, чужая боль.

– Не ходи туда, где молчат колокола, – прошептала мать и закрыла глаза.

Тени сомкнулись, и сон оборвался.

Он проснулся в холодном поту. Сердце колотилось так, что казалось – дом вот-вот услышит. Воздух был тяжелый, пахло мокрым деревом и гарью. Дмитрий сел на постель, провёл ладонями по лицу. И только тогда заметил, что одна из вырезок валяется прямо у его подушки. Та самая, с надписью карандашом.

«Не ходи туда, где колокола молчат.»

Его рука дрогнула.

Сон оставил в голове вязкий осадок. Дмитрий весь день ощущал, что внутри него будто поселилась заноза, и каждое движение, каждая мысль цеплялись за неё. Он снова и снова вспоминал мамино лицо и слова, сказанные во сне: «Не ходи туда, где молчат колокола».

Он пытался отвлечься записями. Раскладывал вырезки на столе, словно куски пазла, и искал узор. Но всё складывалось в один и тот же ритм: гибель, страх, скорбь, бегство. Будто у деревни была своя память, и она не позволяла её забыть.

Иногда ему чудилось, что кто-то ходит по двору. Сухой шаг по мокрой земле, едва слышный, но слишком ритмичный для ветра. Он несколько раз выглядывал в окно – пусто. Только туман и старый забор, который скрипел от ветра, будто разговаривал сам с собой.

После полудня он решился выйти. Воздух был пропитан влагой, на крышах ещё блестели капли дождя. Деревня встречала молчанием. Люди не выходили навстречу, не здоровались. Несколько бабок у колодца при его приближении замолкли и отвернулись.

– Добрый день, – сказал он, стараясь звучать непринуждённо.

Ответа не последовало. Только короткий крестный знак, который одна из женщин черкнула в воздухе, даже не глядя на него.

Дмитрий почувствовал, как в груди шевельнулась злость. Но вместе с ней – холодное предчувствие. Словно сам факт его приезда уже что-то сдвинул в этой деревне.

На окраине он снова встретил Анну. Она сидела на поваленном бревне, перебирая сухую траву в руках, и выглядела так, будто ждала его.

– Вы не спали, – сказала она, глядя на него пристально.

– С чего вы взяли?

– По глазам видно. Здесь сны тяжёлые. Они цепляются.

Он хотел отмахнуться, но вместо этого спросил:

– А вы? Вам тоже снятся… такие?

Анна опустила взгляд.

– Тут всем снятся. Только не все признаются.

На какое-то время они замолчали. Лес рядом шумел сухо и глухо, словно выдыхал старый, пыльный воздух. Дмитрий поймал себя на мысли, что рядом с этой девушкой ему почему-то легче. Даже страшные слова звучали у неё не угрожающе, а просто… как факт, с которым нужно считаться.

– Вы обещали рассказать, – сказал он наконец. – Про старуху.

Анна вздрогнула, словно он коснулся чего-то личного.

– Её звали Анна, – произнесла она тихо. – Как меня. Люди говорили, что она несла беду. Но разве горе приходит по доброй воле? У неё отняли всё, а потом сказали: «Ты виновата». И она ушла… туда. – Анна махнула рукой в сторону, но не уточнила куда.

Дмитрий хотел спросить дальше, но девушка поднялась.

– Мне пора, – сказала она. – Но я ещё вернусь.

И ушла так легко, будто растворилась в тумане.

Когда Дмитрий возвращался к дому, его снова нагнал старик, которого он видел утром. Тот самый, в ватнике, с мутными глазами. Старик остановился напротив, перегородив дорогу.

– Ты с ней говорил? – спросил он глухо.

– С кем?

– С девкой этой. С Анной. – В голосе его прозвучал почти страх. – Смотри, чужак. Она тоже знает больше, чем должна.

Дмитрий открыл рот, чтобы ответить, но старик уже пошёл прочь, шаркая по сырой земле.