Сергей Поляков – Концепты и другие конструкции сознания (страница 2)

Между тем в классической психологии конца XIX в. странно было бы даже дискутировать по поводу наличия психических образов. Оно было для психологов очевидным и совершенно бесспорным. Так же как то, что прямой доступ к психическим феноменам возможен лишь путем интроспекции – наблюдения собственных психических феноменов. Большинству исследователей было понятно, что эксперименты могут играть в психологии лишь вспомогательную роль, ибо без результатов интроспекции в психологии нет и не может быть самого предмета исследования.

Радикальный бихевиоризм изъял из психологии предмет исследования – психику. Он декларировал, что за человеческий интеллект ответственна нейрофизиологическая активность мозга, психические же феномены не важны. Они лишь сопровождают эту основную, материальную мозговую активность в качестве ее вторичных и несущественных проявлений – пара- или эпифеноменов. Когнитивизм, формально отказавшись от этих крайних утверждений, по сути, стоит на сходных, пусть и существенно модифицированных, позициях. Его следует поэтому отнести к методологическому бихевиоризму[2].

Я не сомневаюсь в том, что роль физических и химических процессов, протекающих в мозге и обеспечивающих функционирование человеческого сознания и разумное поведение человека, важна и бесспорна. Смешно было бы это отрицать. Тем не менее из важности их роли не следует, что именно процессы в мозге ответственны за наличие у человека разума[3]. Если встать на позиции редукционизма, то нельзя не признать, что за человеческий разум и интеллект[4] в не меньшей степени ответственна, например, работа сердца, кишечника, других органов, даже просто наличие определенного уровня глюкозы в крови. Без них не могло бы быть никакой мозговой активности, а в результате – и самого человеческого интеллекта. Несомненно, мозг играет основную роль в обеспечении функционирования человеческого сознания. Но что дает психологии констатация данного обстоятельства? Это как-то приближает нас к пониманию сущности нашего разума и его процессов? Нет.

Мне поэтому представляются правильными посылки, которые исходят из классической психологии XIX в.

1. Собственные психические явления (или феномены) – это самая очевидная и бесспорная реальность, какая только может существовать для человека. Они не менее очевидны для него, чем внешний мир, хотя бы потому, что они же его и репрезентируют.

2. Психические явления репрезентируют нам окружающую нас «реальность в себе», состояние нашего тела и даже содержание нашего сознания, то есть самих себя.

3. Психические явления не только составляют содержание человеческого сознания, но и само сознание только в них и проявляется; без или вне психических феноменов человеческий разум, любая человеческая интеллектуальная активность невозможны; психические явления и есть единственный субстрат и форма выражения человеческого разума, и именно они, а не некая материальная мозговая активность ответственны за него.

4. Психические явления непосредственно доступны самонаблюдению в процессе интроспекции и могут быть изучены в интроспективном эксперименте.

5. Без интроспекции психолог в большинстве случаев просто не в состоянии сформулировать гипотезы, подлежащие проверке в психологическом эксперименте, так как у него нет материала для их конструирования; эксперимент в психологии лишь подтверждает или отвергает теории, обычно выстраиваемые исследователями на основании интроспекции.

6. Человеческий разум проявляется в форме сменяющих друг друга в сознании последовательностей психических феноменов – мыслей, которые доступны рефлексии.

7. Безусловно, материальные «объективные» процессы в мозге важны, но они обеспечивают лишь появление психических феноменов, то есть обеспечивают субъективно очевидные проявления человеческого разума, которые и должна изучать психология. Все разговоры о якобы разумной мозговой активности или об ответственных за человеческое рациональное и разумное поведение процессах в мозге – не более чем редукционизм, приносящий психологии вред.

Наличие и особенности разума у объекта, как предполагают многие исследователи, могут быть установлены внешним наблюдателем по признакам, проявляющимся в поведении объекта. Однако внешнему наблюдателю недоступна психика в качестве объекта исследования. Он изучает не ее, а совершенно другой объект – поведение организма, по изменениям которого делает опосредованные выводы о психике. И, как нам демонстрируют успехи современной робототехники, эти внешние поведенческие признаки легко могут ввести наблюдателя в заблуждение.

Когнитивистскую психологическую литературу переполняют необычные и причудливые объекты, которые нельзя отнести ни к психике, ни к физиологии. Это объясняется тем, что, уйдя из классической психологии в психологию физиологическую, когнитивизм еще и смешивает психологическую и физиологическую плоскости анализа функционирования человека. В результате он рассматривает и описывает не психические феномены, а некие мифические конструкты исследователей, обозначаемые, например, понятиями паттерны, сигналы, формы, стимулы[5] и т. д. и т. п.

Не вызывает сомнений необходимость попыток соотнесения психологии с нейрофизиологией. Но столь же очевидно, что на современном уровне развития науки невозможно связать психическое и физиологическое, а потому исследователям не следует пытаться их причудливо объединять в собственных теориях и рассуждениях. Безусловно, одно неразрывно связано с другим и они мощно влияют друг на друга. Но у нас нет пока ни способов, ни возможностей для изучения их реальных связей, поэтому недопустимо смешивать физиологические и психологические понятия, конструируя из них некие странные и нежизнеспособные гибриды.

Даже весьма уважаемые мною исследователи, которых можно рассматривать уже как классиков когнитивизма, пишут, например, не о психических феноменах, а о неких «схемах репрезентации, полностью лишенных чувственной основы» (см.: Л. Барсалу, 2011, с. 127), о «перцептивных символах, представляющих собой активацию группы связанных друг с другом нейронов» (с. 131) и т. п. Наличие нейрофизиологической и нейрохимической активности нейронов в головном мозге очевидно и не вызывает возражений. Но при чем здесь символы? Символ появляется только в сознании. В физиологии и нейрохимии нет и не может быть символов. Там только электрохимические процессы.

Психические явления в противовес этим причудливым конструктам каждый человек легко может наблюдать в собственном сознании. Они есть, и, несмотря на свою мимолетность и бесплотность, они абсолютно реальны для любого человека. Главное, они понятны и вполне доступны ему, в отличие, например, от некой якобы «представленной в мозге информации»[6] (см.: С. М. Косслин, 2011, с. 98) или якобы существующих в мозге «физических наглядных репрезентаций» (с. 101). Подобные странные конструкты можно было бы списать на неточности изложения и перевода или на увлеченность исследователей, если бы они не отражали общую позицию когнитивизма.

В когнитивизме, например, общепринятый и широко используемый для обозначения конкретных психических феноменов психологический термин «репрезентации» может применяться почему-то для обозначения электрофизиологических феноменов и компьютерных моделей электрической активности мозга – «мозговых карт». А психические образы почему-то сопоставляются с компьютерными изображениями участков мозга, отличающихся повышенной активностью. И между этими разными явлениями проводятся непонятные аналогии.

Какое отношение мозговое картирование может иметь к ментальным образам? Отвечу: такое же, например, как и пики на электроэнцефалограмме, или вызванные потенциалы, или даже колебания уровня гормонов в крови и моче, то есть никакое. Все это столь же «информативно» для анализа и понимания психических феноменов, как, например, цвет волос и рост больного для установления ему диагноза или средняя температура по больнице как показатель эффективности лечения в ней.

На данном этапе развития психологии психические и физиологические феномены необходимо исследовать, не отдавая предпочтения ни тем ни другим, но уж никак не исключая психическую феноменологию из сферы интересов психологии. Психическое содержание сознания не нуждается для доказательства своего существования в физиологическом подкреплении и подтверждении. Достаточно просто обратить внимание на собственные мысли. И в очередной раз повторю, что нельзя успешно изучать связи плохо выделенных и нечетко определенных феноменологически психических явлений с мозговыми структурами и процессами.

Психические феномены легко доступны каждому человеку в процессе интроспекции. Они ему более или менее понятны. К тому же они легко трансформируются в человеческую речь, а чужая речь, в свою очередь, будучи воспринятой человеком, легко трансформируется в психические явления его сознания. Кроме и вместо психических феноменов нет ничего ответственного за появление и функционирование человеческого разума и того, в чем разум может выражаться столь очевидно для самого человека. Однако бихевиористское наследие не позволяет принять несомненный факт того, что именно и только психические феномены и есть основной и важнейший предмет, который психология должна и может изучать. Изучать потому, что лишь они представляют собой единственную форму проявления и существования человеческого разума. Разума, так же доступного интроспекции, как внешний мир доступен наблюдению исследователя.