Сергей Плотников – Ветрогон (страница 10)

Голос Афины снова изменился, теперь он стал спокойным и деловым:

— То есть ты хочешь сказать, что у Кирилла состоялась инициация? И он воспользовался предметом-компаньоном в виде копья?

— Или алебарды, — Пантелеймон слегка протрезвел. — Не знаю, длинная какая-то палка, чуть не по под потолок, с изогнутым лезвием на конце.

— И это прямо у тебя на глазах было?

— Ну да! Прямо на глазах. Говорю же, он взял плащ, который я ему сшил, взял палку…

— Он воспользовался магией при тебе?

— Да! Окна распахнулись, как от ветра, он попрощался со мной — и шасть в окно. Я гляжу, а он уже над крышами!

— В комнате кроме вас двоих никого не было?

— Нет, конечно! Ну кто тут мог быть?

— Сотовый он взял?

— Нет, я тоже сразу позвонил, ну ты что… На кровати у него лежал.

Афина Ураганова побарабанила пальцами по столешнице. Лицо ее разом побледнело и постарело, она выглядела уже не на тридцать пять, а чуть ли не на пятьдесят.

— Милая, да ты не переживай так… Наш мальчик стал защитником, мы его правильно воспитали… Ты его правильно воспитала! — Пантелеймон попытался положить руку супруге на плечо, но она так на него взглянула, что его пальцы повисли в воздухе.

Кирилл Ураганов лицом удался в отца, но глаза у него были материнские — синие и настолько же бешеные.

— Мне нужна моя записная книжка, — тем же спокойным тоном проговорила она. — Нет, нет, пожалуй, пока не надо. Номер полиции я наизусть помню…

Она сняла трубку с телефона и начала накручивать старомодный диск.

— Афиночка! Какая полиция⁈ — Пантелеймон тоже ощутимо сбледнул. — Он же ничего не сделал! Окна не разбил… И потом, он же теперь мальчик-волшебник, они его не вернут…

— Не для него, а для тебя, — спокойно пояснила Афина, придерживая диск пальцем. — Заявлю о доведении несовершеннолетнего до самоубийства. Заведут дело, посадят тебя в обезьянник. Утром поговоришь со следователем. Он мне все потом расскажет. Тошно мне самой тебя расспрашивать. Да и врешь ты все время.

— Милая, ты о чем⁈ — Пантелеймон рванул ворот рубашка. — Ты что, мне не веришь⁈ При чем тут самоубийство⁈ Какая нафиг полиция⁈

— Такая! — рявкнула Афина неожиданно громко. — Кирилл ненавидел Проклятье, жалел детей-волшебников! — она сделала глубокий вдох, выдохнула и продолжила спокойнее: — Даже если бы он решил стать одним из них, он бы дождался меня и посоветовался — или хоть попрощался! Раз он так… Скоропостижно это сделал, еще и без явной видимой угрозы, значит, ты его довел. На это в нашем уголовном кодексе даже подпункт есть. «Принуждение к инициации» или как-то так. Ничего, в полиции помнят.

— Да не надо полиции, слушай! — Пантелеймон дрожащей рукой потянулся к карману брюк. — Я… Я тебе все расскажу! И покажу! Ну… Мы правда повздорили… Чуть-чуть… Но он правда был виноват! Ты посмотри, что он натворил! Да будь он постарше, его бы за такое видео… А в наше детство за такие слова до крови пороли!

Кое-как он нашел на телефоне у себя нужное видео, сунул его Афине под нос. Она, положив телефонную трубку на стол, без всякого выражения дослушала и досмотрела до конца, как издевательский тонкий голос ее сына разносил в пух и прах недавно состоявшийся вблизи города бой.

— Девочки-лошадки, да? — уточнила Афина безэмоционально. — Те самые, на которые ты платьев уже насочинял?

— Ну да! Я же говорю!.. Я ему — как ты смеешь! А он: только такой придурок, как ты, по ним фанатеет… Это родному-то отцу! Видно, решил мне доказать, что он круче!..

Афина молча взяла телефонную трубку.

— Ну, правда, потом я погорячился, — заторопился Пантелеймон. — Попугать его захотел. Сказал, что в детдом сдам… Ну, меня так самого в детстве папаня воспитывал, когда я ножницами мамино парадное платье изрезал, я-то помню, как я испугался тогда! Правда, помельче был. Плакал, умолял не отдавать… Кто ж знал, что Кирилл так воспримет! Он же постарше, должен понимать, что это так просто вот не делается!

— Ты хоть замечаешь, что противоречишь себе? — приподняла брови Афина. — Если Кирилл должен был понять, что угроза пустая, зачем ты вообще такое ему сказал?

— Ну… Я как-то… — Пантелеймон всхлипнул. — Афиночка, ну прости меня! Ну… Ты же знаешь, мы с Кириллом похожи! Вспыльчивые оба! Тут как-то…

— Я знаю, что Кирилл на тебя жаловался, — холодно сказала Афина. — Давно. А я не приняла всерьез. Думала, вам просто надо время, чтобы узнать друг друга получше… А теперь думаю другое: а почему это время понадобилось? Ты вообще ему отцом был все эти годы?

— Милая, да что⁈..

— Да ничего особенного, — мрачно продолжила она. — В полицию пока звонить не буду. Позвоню своему знакомому из Службы, если он сочтет нужным, допросит тебя. Но не сегодня. Завтра. А пока поехала в общежитие. Видеть тебя не могу.

Растерянно Пантелеймон проводил жену в прихожую, где она вновь обулась и вновь взяла недавно брошенную на пол сумку с книжкой и сменным бельем. В голове у него шумело, он чувствовал себя выбитым из колеи. Поведение Афины полностью исключало возможность сбросить напряжение, закатив красивый, драматический скандал в роли невинно оскорбленной жертвы — а что еще делать в такой ситуации, он просто не представлял.

— Ты… Насовсем?

— Нет, — сказала Афина так же буднично. — Завтра вернусь.

— Тогда… — он прочистил горло. — Мне уйти?..

— Не стоит. На развод я подавать не буду. Если Кирилл узнает… У него и так стресс, шаг влево, шаг вправо — смерть. А тут еще родители из-за него разошлись. Это ему ни к чему. Но за тебя я, конечно, решать не могу.

— Да я! — Пантелеймон прижал руки к груди. — Я докажу тебе!..

— Но имей в виду, — тут голос Афины стал совсем ледяным, — что день, когда Кирилл погибнет, станет последним, когда ты сможешь жить под моей крышей.

Хлопок двери, когда она вышла, прозвучал в тишине квартиры, как щелчок взведенного курка.

— Мать вашу…

Пантелеймон Ураганов спрятал лицо в ладонях и длинно, затейливо выматерился. Потом расхохотался. Потом заплакал. Потом долго мочил лицо и голову под краном в туалете.

Наконец он зашел в свой «рабочий кабинет», взял сумку с портновскими инструментами, взял осенний плащ — такой же стильный, как у сына, и тоже собственной работы — и вышел из окончательно опустевшей квартиры. Ключ от ателье у него был, сторожбизнес-центра его знал… В прежние времена, до того, как Пантелеймон потерял надежду всерьез продвинуться, он частенько работал по ночам.

«А что мне еще остается делать?» — лихорадочно бормотал он, спускаясь по лестнице, как будто пытался убедить себя. — Я все-таки мужчина… Я отец'.

Выходило не очень убедительно.

Глава 6

— Ну, я того… Там, понимаешь, такая жесть… А оно потом само типа, ну, того… Короче, не знаю…

Вот так изъяснялся Фитиль, на которого я было понадеялся — и это я еще исключил длинные мычащие паузы и непонятную бурную жестикуляцию! Действительно, чудно́, за неимением других цензурных эпитетов. Косноязычие в терминальной фазе.

Я даже заподозрил, что у парня какие-то органические поражения мозга, а потом — что он в самом деле происходит из средневековых крестьян. Правда, для этого слишком уж современный у него был сленг. А вот на мысль о первом наводили какие-то дерганые движения и не задумчивый, как мне сначала показалось, а прямо остекленевший взгляд.

В общем, было ясно, что искомой информации я от мальчишки не получу. Ну разве что факт в копилочку базы данных о детях-волшебников: Проклятие, оказывается, в самом деле не смотрит на интеллект. Вот до такой вот степени.

Однако на один вопрос я все-таки дождался от него четкого ответа.

— Кто здесь был дольше всего? Из присутствующих?

— Ну, это, понимаешь… Там, в смысле… Если так посмотреть…

— Вот кто был тут из ребят, когда ты впервые сюда прилетел? — пришлось переформулировать. — Из тех, кто сейчас здесь?

Взгляд Фитиля впервые сконцентрировался на мне, и он неожиданно четко сказал:

— Стеша.

— А кроме нее?

— Ну, там, типа… У кого лук со стрелами… И такой еще… Рыжий…

Никого рыжего я из ребят не заметил, но к обладателю лука со стрелами — он тут был такой один — все же подошел. Однако мальчишка чатился с кем-то в телефоне и попросту отмахнулся от меня.

— Ты журналист, что ли? Прилетел — и сразу всех расспрашивать? Подожди, после ужина байки травить будем, тогда и поговоришь.

Но я уже закусил удила. Меня реально напрягало это равнодушие… Даже не равнодушие, а расслабон, что ли? Детям было как будто ни до чего. И я решил все-таки узнать, кто из присутствующих раньше всего появился в этом Убежище.

Подумав, я изменил стратегию и решил расспросить сперва детей с самыми архаичными на вид предметами-компаньонами.

Так вышло, что я довольно много читал о детях-волшебниках. Нужно же было узнать о феноменах мира, в котором выпало жить! Правда, куда больше них меня интересовала история Ордена и искровое оружие (насколько я знал, в моем прежнем мире подобные разработки если и были, в серию так и не пошли), но история Ордена неразрывно связана с детьми-волшебниками. Так что мне доводилось и серьезные монографии о них пролистывать, и «диванную аналитику» из Сети потреблять.

В чем сходились и серьезные, и диванные эксперты: едва ли магистры древности, создавая свое Проклятье/Благословение, оставили где-то безграничный склад рандомных зачарованных штуковин, которые потом присваиваются подходящим детям. Скорее всего, предметы-компаньоны создаются (как вариант, формируются из некого зачарованного вещества) под каждого конкретного «заказчика». Возможно даже, с момента рождения, и растут вместе с ним, а годам к двенадцати как раз дозревают — с этим связано и время инициации. Ну, была такая гипотеза, хотя все больше сходились на том, что это лишь второстепенное соображение, а вообще-то время становления ребенка-волшебника выбрано именно по тем причинам, которые приводятся в легенде: чтобы магическая сила уже выросла, а дух еще не успел «загрязниться скорбями мира».