Сергей Платонов – Мир приключений, 1928 № 09 (страница 27)

Но что это такое? Адвокат упорно останавливается на характеристике Бентхэма и его злодеяниях. «Мне жаль, что мне приходится так резко говорить про мертвого, но факты неопровержимо доказывают, что Бентхэм обманул своего компаньона, обобрал его и его семью… Я допускаю, что мой клиент действовал в величайшем возбуждении».

Откуда мог адвокат извлечь все это про Бентхэма? Он сам ничего такого не говорил. Не говорила ли ему Гертруд? Гертруд! Сердце его застучало. Он видел ее только раз со времени ареста.

Но это же было невыносимо. Нужно как-то заставить этого дурака замолчать!

Партридж торопливо нацарапал записочку. Адвокат прочитал ее, но продолжал говорить, как будто бы в этой записке ничего и не было написано.

Наконец-то он замолчал. Он говорил почти полчаса, просто на просто терял понапрасно время. Но суду, ведь, все равно не было выбора. Они должны будут признать его виновным и судье придется применить закон. Можно было быть вполне спокойным, что дело кончится, как он ожидает, но все же Партридж был встревожен.

Теперь председатель в своем резюме подводил итоги. Это не могло долго тянуться. Умный, деловой человек этот председатель… не терял ни времени, ни слов. Да, все шло хорошо. Председатель предлагал вынести обвинительный приговор. Это был следующий шаг вперед.

Партридж облегченно вздохнул.

— Подсудимый, имеете ли вы сказать что-нибудь, что спасло бы вас от смертного приговора?

Один из стражников, между которыми стоял Партридж, толкнул его локтем. Была минута полной тишины.

— Ничего не имею, — сказал Партридж со странной улыбочкой.

И он все еще улыбался, когда его вели вниз после того, как был вынесен смертный приговор.

Первую неделю в камере приговоренных Партридж чувствовал себя хорошо, на третий день к нему пришел юрист по делу его банкротства.

Все его имущество было теперь реализовано и он будет, повидимому, в состоянии заплатить по крайней мере восемнадцать шиллингов за фунт[5]. Это некоторым образом было утешительно, очень утешительно. Конечно, Гертруд и дети оставались неимущими, но, слава богу, ненадолго, всего на несколько дней. Исполнение приговора не могло быть отложено надолго, потому что он отказался апеллировать, а это, конечно, значительно ускорит дело. На следующий же день после исполнения приговора семья получит 30 000 фунтов. Тут уж не могло быть другого исхода.

Да, он устроил все очень умно. А друзья его, все те, что еще считали возможным признавать его, — думали, что он сошел с ума. Партридж снисходительно улыбнулся, и продолжал улыбаться к удивлению тюремщика, охранявшего его камеру. За ним, как за смертником, следили день и ночь. Это было тяжело, но это было частью того, с чем он должен был мириться, как с последствиями собственного свободного выбора. Он понял это и покорился. Все это он делал для своей семьи.

Смерти он не боялся нисколько. Собственно беспокоило его теперь только одно. Наступал день, когда ему придется прощаться с Гертруд. Это будет ужасно. Он с каждым днем все больше и больше боялся этого. Ей будет лучше, когда она избавится от него, но она, может быть, не сразу это поймет. На это потребуется время и, во всяком случае, каждой жене тяжело прощаться с мужем, которого повесят. Ему-то, конечно, будет ужасно тяжело. Он увидит, как она уйдет из камеры и потом уж никогда больше не увидит ее. Это была ужасная мысль.

Как она с ним поздоровается? Единственный раз, когда они встретились после ареста, она казалась совсем пришибленной. Она была очень спокойна и единственным признаком ее волнения было то, что о <а поцеловала его теплее, чем обычно. Если бы она также вела себя и во время последнего прощанья! Иначе он не знает, что будет с ним.

Он, конечно, никогда не сможет ни сказать, ни даже намекнуть ей на истинную причину его преступления. Пусть она останется совершенно невинной, он не хочет делать ее своей сообщницей. Пусть она думает, что он либо был выведен из равновесия низостью компаньона или же — что он действовал в припадке внезапного безумия.

Прощание было не так тяжело, как он думал.

Начальник тюрьмы пришел к нему в девять часов утра и спокойно объявил, что Партриджа повесят на следующий день в 8 часов утра.

Партридж добродушно улыбнулся своему надзирателю, который удивленно смотрел на него, покачивая головой. Но Партриджа не смущало поведение надзирателя. Этотчеловек, как и многие другие люди, конечно, думал, что он сошел с ума. По мнению надзирателя было невероятно, что приговоренный улыбается, когда ему прямо говорят, что его повесят через двадцать четыре часа. Но, ведь, он, Партридж, имел все основания улыбаться. Его план удался. Сообщение начальника тюрьмы ставило точку, и ему больше не о чем было беспокоиться. Вот, например, этот Томлинсон, или, как его там, Томкинсон, доставил ему несколько неприятных минут своими «смягчающими обстоятельствами». К счастью, суд был вполне благоразумен и вел себя отлично. А теперь был назначен и час приведения в исполнение приговора.

Партридж сидел на краю кровати или ходил взад и вперед по камере. По временам он обращался к надзирателю:

— Скажите мне, я думаю, что завтра все будет в порядке? Никаких ошибок быть не может?

— Этого нечего бояться, — говорил надзиратель. — Никогда никаких задержек не бывает. Об этом вам нечего беспокоиться.

— Я хочу сказать, — продолжал Партридж, — что если веревка оборвется или упадут бревна или, вообще, случится что-нибудь такое, а человек все еще жив, должны отсрочить приведение приговора в исполнение…

— Об этом не беспокойтесь, — успокоительно сказал надзиратель, — это случалось не чаще, чем раза два за последнее столетие.

— Отлично, — сказал Партридж и снова улыбнулся.

— Забавный старик, — подумал про себя надзиратель.

— Помнится, — продолжал разговаривать Партридж, — я где-то читал про повешение одного плотника. Перед казнью он сказал начальнику тюрьмы: «я думаю, вы понимаете, что мой профессиональный долг требует, чтобы я сказал вам, что эти подмостки ненадежны». Очень забавно, не правда ли?

Надзиратель не ответил, потому что не знал собственно, что ему сказать. Но раздался стук в дверь камеры, и затем дверь распахнулась.

Партридж обернулся и увидел Гертруд, пришедшую проститься.

Мгновение он стоял совсем тихо и в голове его была полная пустота. Он мог только смотреть на нее, заполняя ею свое зрение. Как она была прекрасна, как она стоила всего того, что он делал ради нее, и еще больше этого. Ей всегда был так к лицу серый цвет.

Они стояли и смотрели друг на друга. Наконец, Партридж заметил, что Гертруд плачет. Это было совсем нехорошо. Он обнял ее и попытался успокоить.

— Ты не должна плакать, — было все, что он мог сказать.

Через ее плечо он увидел, что надзиратель повернулся к ним спиной. — Это очень деликатно с его стороны, — подумал Партридж.

— Постарайся вообразить, дорогая, что я уезжаю в далекое путешествие, — сказал Партридж, хотя и сам не знал, зачем говорит такие неподходящие слова.

Но жена его могла только проговорить:

— Мой дорогой, я люблю тебя!

Это было очень хорошо с ее стороны, в особенности потому, что, она говорила искренно. Он, наконец, совершенно убедился в том, что Гертруд его любит, и это тем более было причиной сделать все, что он мог, чтобы спасти ее от разорения по его же небрежности. Он никогда не мог бы отплатить ей за ее любовь, которую она так щедро отдавала ему, даже если бы прожил еще сто лет. Но ему осталось прожить всего несколько часов, и он умрет для нее, если не может жить для нее, умрет ради ее счастья и спокойствия, рада будущего детей, которых они так нежно любят.

Его подняли в шесть часов утра. Он хорошо спал и проснулся с трудом. Шесть часов — был варварский час для того, чтобы брать человека. Разве они не могли в более удобное время приводить в исполнение приговор? Он тихонько ворчал, одеваясь в улыбаясь.

Он надел собственное платье и отказался от завтрака. Так рано утром ему только и нужно было чашку чая.

Он был готов и уже ждал некоторое время, когда вдоль по корридору раздались шаги.

— Это, вероятно, священник, — сказал надзиратель. Но надзиратель, повидимому, ошибался, потому что, когда расскрылась дверь, на пороге стоял начальник тюрьмы, за ним доктор и уже после всех пришел священник.

Надзиратель отступил в сторону, когда они вошли, и Партридж стал искать глазами кого-то еще. Как будто отсутствовало самое важное лицо. Где же был палач?

Но времени оставалось еще достаточно для его прихода. Было всего половина седьмого и, может быть, нужно сначала пройти через какие-нибудь формальности.

Да, он был прав относительно этих формальностей. Теперь все смотрели на начальника тюрьмы, который с очень торжественным лицом читал принесенную нм бумагу.

Эта бумага, вероятно, важная, потому что все были очень серьезны, и начальник тюрьмы время от времени посматривал через край листа, пак будто бы для того, чтобы убедиться, что смысл бумаги понятен человеку, которого она касается.

Партридж собрался с мыслями. Он должен слушать, что читает начальник тюрьмы. Что означали эти слова? II где он их прежде слышал?

«…преступление, совершенное под влиянием величайшего возбуждения… смягчающие обстоятельства… Смертный приговор заменяется пожизненной каторгой»…