Сергей Платонов – Мир приключений, 1928 № 09 (страница 2)

Изучение его свойств и его работы составляет одну из самых трудных и тонких задач современного гуманитарного знания. Ни одно из современных направлений философской и общественной мысли не может считать Толстого «своим»: настолько он своеобразен и самобытен, настолько оригинально в нем сочетались в одно целое миропонимание разнородные элементы человеческой мысли и морали.

Отсюда — чрезвычайная широта его известности и влияния и вместе с тем тот антагонизм, с которым к нему относятся представители многих теоретических учений. И одна лишь сила его художественного творческого гения находит себе общее бесспорное признание.

Особенности натуры и взглядов Толстого нашли свое отражение и в том юбилее столетия дня его рождения, который только что был отпразднован, можно сказать, всем человечеством.

Люди самых различных воззрений отозвались на этот юбилей и в своих юбилейных статьях и речах искренно и сильно отмечали значение Толстого-художника и Толстого-мыслителя. Но каждый при этом указывал на те стороны «учения» Толстого, какие считал для себя неприемлемыми. Догматизм и непримиримость, в высокой степени свойственные самому Толстому, вызывали отклик и в его почитателях, когда их катихизис не совпадал с катихизисом великого писателя. Плехановская формула о Толстом: «чтим его отсюда и досюда» звучала не раз на юбилейных торжествах.

Центральными моментами юбилейных торжеств в СССР были вечер памяти Толстого 10-го сентября в Большом Московском театре и Толстовский день 12 го сентября в Ясной Поляне. Вечер 10 го сентября привлек массу почитателей Толстого не только русских, но и иностранных. После русских речей А. В. Луначарского, П. Н. Сакулина, народного учителя т. Шацкого выступали нарочно прибывшие из-за границы на юбилей известные писатели Стефан Цвейг (Австрия) и Б. Келлерман (Германия), профессор Дана (Америка), профессор Ло-Гатто (Италия); следовали затем приветствия от представителей литератур и других стран (Чехо-Словакии, Англии, Испании, Эстонии, Персии). В антрактах исполнялись музыкальные пьесы из числа любимых Толстым: ария Баха, Y симфония Бетховена и др. Заседание, при полном театре, затянулось за полночь.

Естественным продолжением этого чествования было торжественное открытие 11-го сентября выставки «Толстой в искусстве и печати» в залах Музея Изящных Искусств. После вступительных речей II. С. Когана, А. М. Эфроса и Н. Н. Гусева, посетители были приглашены к осмотру замечательно полного собрания портретов, скульптур, рисунков и гравюр, первых изданий произведений Толстого, материалов для истории их текста в цензуре и в подпольных изданиях и т. д.

Вечером члены Юбилейного Комитета, иностранные гости и приглашенные лица отбыли в Ясную Поляну, где в 11 часов утра 12-го сентября в здании новой школы начались речи, имевшие предметом историю Яснополянских школ и музея. Говорили Ал. Л. Толстая и местные деятели, а затем О. Д. Каменева и К. С. Шохор-Троцкий. После речей состоялось открытие (в нише вестибюля школы) памятника Толстому, а затем присутствующие посетили могилу Толстого в «старом заказе»? где произнесли речи П. Н. Сакулин и поэт Кириллов.

Кроме этих главных моментов чествования втечение всей недели 10–17 сентября в Москве происходили собрания с речами и музыкально-вокальными выступлениями в память Толстого. Надобно отметить, что во всех юбилейных собраниях разномыслие с Толстым говоривших ораторов высказывалось в таких формах, которые не нарушали общего сочувственного признания художественного величия писателя.

КАТАСТРОФА ПРОСТРАНСТВА

Фантастический рассказ С. КРАСНОВСКОГО

Иллюстрации Н. КОЧЕРГИНА

Конец XIX и начало XX века ознаменовались целым рядом новых открытий, произведших так называемую «революцию в науке». Успехи астрономии, расширившие мир до множества гигантских скоплений, «галактических систем», с радиусом, вычисляемым от 14 ооо—6о ооо световых лет, содержащими каждая до юо ооо ооо солнц, разбросанных на сотни тысяч и миллионы световых лет друг от друга каждая; успехи химии, открывшей в атоме микро-космос, мир электронов и протонов; радиоактивный распад вещества, опрокинувший прочность и постоянство химических элементов, и дополнивший эволюционную теорию развития вселенной, наконец, теория относительности Эйнштейна, с выводами о кривизне пространства и его замкнутости; «неэвклидова геометрия» величайших математиков Лобачевского и Римана, поставившая вопрос о многомерности пространства, и расширившая горизонты в бесконечные дали новых возможностей и грядущих открытий.

Во вселенной совершаются великие перемены. Геология знает величайшие изменения нашей планеты в прошлом и, надо полагать, в будущем. Астрономы наблюдали гибель целых миров при возгорании новых звезд и образование новых.

Фабула настоящего рассказа затрагивает совершившуюся грандиозную катастрофу самого пространства, в результате которой временная протяженность Прошлого пересекает протяженность настоящего, вследствие чего живые существа четверичной формации Земли появляются в наши дни.

Мисс Джеральдс, высокая, сухопарая дева лет 36, ведущая хозяйство мистера Брукса, профессора физико-математического отделения О-го университета, подавая ему, по обыкновению, ровно в 9 часов вечера стакан крепкого, черного кофе и свежий номер вечерней газеты, могла заметить, что мистер Брукс находится в весьма плохом настроении. Профессор нервно ходил взад и вперед по своему кабинету, бурча себе что-то под нос. Листки чистой бумаги лежали неисписанными на письменном столе. Заметив ее с подносом в руках, резко сказал: «поставьте», и когда мисс Джеральдс, пожелав «спокойной ночи», немного Задержалась, чтобы перемолвиться парою-другою фраз, профессор совсем грубо указал ей рукой на дверь, пробормотав что-то в роде: «идите вы ко всем чертям», на что мисс Джеральдс, как благовоспитанной девице и уважающей себя особе, оставалось лишь молча повернуться и уйти.

В глазах мисс Джеральдс мистер Брукс всегда был грубым, невоспитанным человеком, но в последнее время он совсем по ее мнению «спятил с ума». Впрочем шедший непрерывно уже вторую неделю дождь и холодный северный ветер также могли играть в этом некоторую роль.

Мнение же самого профессора было на этот счет совершенно иное. Дело в том, что мистер Брукс был уязвлен, ущемлен, оскорблен. То, что происходило теперь в университете, могло бы быть названо скандалом, шокирующим как университет, так и его неотъемлемую часть, самого профессора Брукса.

Но еще хуже было то, что его коллеги, собратья по науке, вместо того, чтобы вынести суровый приговор и исключить виновника всего случившегося — немца профессора Шнейдерса, — вместо того увлеклись его теориями, гипотезами, т. е. вернее глупыми фантазиями, как на это смотрел сам мистер Брукс.

35 лет он мог гордиться тем, что, занимая кафедру математики и физики, вел преподавание так, что вечные, незыблемые постулаты, непоколебимые, установленные раз навсегда фундаменты науки оставались неизменными. Вместо этого какой-то молокосос, выскочка из молодых ученых, даже не англичанин, имел смелость дерзать кощунственно посягать на святое-святых всего здания науки. Теория Эйнштейна следовала за математикой Лобачевского, Римана и Минковского, в явления физики, химии, электричества и магнетизма вторгалось 4-х мерное пространство, 4-е измерение[1].

Вместо неизменяемой материи, лежащей в мире трех измерений, т. е. в пространстве, и течения ее во времени или «становления», проповедывалось о «бытии» вещей во времени и пространстве. Какая чепуха!.. И профессор нервным глотком выпил кофе, взял газету, перешел в спальню, разделся и лег в постель.

Профессор всегда перед сном читал. Развернув печатный лист и ознакомившись с новостями дня, мистер Брукс хотел уже выключить свет, как вдруг его внимание привлекла следующая, напечатанная жирным курсивом —

«Наш собственный корреспондент из округа графства В. сообщает о следующих необычайных событиях, происшедших с 13-го по 29-ое с/м к имевших место на ферме мистрисс Хоу. Мистрисс Хоу, — вдова небезызвестного подполковника Хоу, служившего в колониальных войсках в Африке, участвовавшего в войне с бурами и убитого в стычке с туземцами при местечке Т. По смерти мужа мистрисс Хоу помимо пенсии получила, согласно оставленному и заверенному в нотариальном порядке завещанию, около тысячи фунтов стерлингов. На эти деньги она приобрела у отъезжающих в Австралию бывших владельцев Г. ферму, на которой и поселилась, занявшись разведением домашней птицы и свиней. Дела ее шли хорошо, как вдруг необычайное событие, происходящее на ее ферме, всполошило весь округ, лишив ее духовного спокойствия. В воскресенье 13-го числа, мистрисс Хоу возвращалась из церкви в некотором раздумье, вполне понятном после проповеди пастора Л., известного своим красноречием, и приближалась к своему дому, устремив свой взгляд на небо. Сначала она ничего не видела, кроме неземного, навеянного словами Л., но постепенно ее внимание качали привлекать какие-то точки, линии, очертания, появляющиеся на голубем небе. Мистрисс Хоу протерла неоднократно свои глаза, — как она потом рассказывала, — но явление не пропадало. В религиозном экстазе не видит ли она перед собою предвозвещенных пастором ангелов? Она в умилении хотела опуститься на колени, как внезапно сверху посыпался целый град птиц. По роду птиц мистрисс Хоу назвать затрудняется, но говорит, что это были весьма крупные, большие экземпляры. Птицы имели вид откормленный и сильный, но вместе с тем казались как бы чем-то чрезвычайно испуганными и ошеломленными, так что без труда дали собрать себя. Вместе с работником мистрисс Хоу притащила их на ферму; всего оказалось девятнадцать штук, но водворить их вместе с другой птицей не удалось потому, что, опомнившись, они оказались весьма злобными и чуть было не причинили убытка ферме, перебив часть индюшек и гусей.