Сергей Плаксин – ФАЗА НА НОЛЬ (страница 2)

Голос сухой, как простыня в прачечной после восьмого кипячения.

Дмитрий кивнул. Улыбаться он не собирался. Во-первых, здесь нечему улыбаться. Во-вторых, когда он улыбался, клиенты почему-то начинали оправдываться.

(«Психотерапевт – не клоун. И даже не добрый дяденька. Ты – зеркало. Зеркала не улыбаются». Супервизор сказал это на втором курсе. Супервизора звали Лев Борисович, он курил «Приму» в форточку и ненавидел гештальт-терапию. Умер пять лет назад. Дмитрий до сих пор сверял с ним свои интонации. Лев Борисович тогда ещё подшучивал: «Ты, Димка, единственный психиатр на курсе, который не хочет лечить таблетками. Иди в психотерапию, не мучай людей». Он и пошёл.)

– Расскажите, зачем пришли.

Валентина Петровна посмотрела на мёртвую кукушку. Та молчала. До ближайшего получаса было ещё двадцать минут.

– Моего мужа убили, – сказала она. – Полгода назад. Человек, который это сделал, ждёт суда. Он сейчас сидит в коридоре.

Пауза.

– Я знаю, – добавила она. – Мне сказали, что у него сегодня приём. Я специально пришла в это же время.

За стеной что-то грохнуло. Соседи сверху опять начали ремонт. Перфоратор взвыл, пробурил тишину и замолк. Валентина Петровна даже не моргнула.

– Зачем? – спросил Дмитрий.

– Я сама хочу понять.

– Что именно?

– Зачем он это сделал. И… – она запнулась. – И почему я хочу его простить.

Перфоратор за стеной ожил снова. Дмитрий на мгновение представил соседа в заляпанной краске футболке, который уже полгода сверлит одну и ту же стену. Или это разные соседи? Или одна и та же стена никак не поддаётся?

(«Люди приходят к психологу с одной простой целью: получить разрешение. На ненависть, на прощение, на то, чтобы жить дальше. Они уже всё решили. Им нужна только подпись в уголке». Дмитрий думал об этом каждый раз, когда клиент замолкал. И каждый раз ловил себя на мысли, что это цинично. И каждый раз оставлял эту мысль без последствий.)

– Я не простила, – быстро сказала Валентина Петровна. – Я не имею права. Я даже думать об этом не имею права. Мы двадцать три года прожили.

Она замолчала.

– Расскажите о нём, – сказал Дмитрий. – О муже.

Валентина Петровна посмотрела на него. Взгляд был тяжёлый, с прищуром – так смотрят на врача, который предлагает бесполезное лечение.

– Зачем вам?

– Не мне. Вам.

Она помолчала. Потом сказала:

– Он картошку чистил. Я ненавижу чистить картошку. Просто на дух не переношу. С детства. У меня мама… неважно. Короче, он всегда чистил сам. Руки у него были грубые, строитель всё-таки, шершавые, а чистил тонко-тонко, одну кожуру. Я так не умею. Я полкартофелины срезаю.

Она говорила и смотрела не на Дмитрия, а на свои руки. Пальцы всё ещё сжимали ладонь.

– Я без него за полгода ни разу картошку не сварила. Не могу. Покупаю заморозку. На упаковке написано «Картофель фри по-деревенски». Ничего деревенского там нет. Одни химикаты.

– Вы его отпустили в тот вечер, – сказал Дмитрий. Не вопрос – утверждение.

– Да.

– И вините себя.

Валентина Петровна подняла голову.

– А кого мне винить? Этого? – она мотнула головой в сторону двери. Там, в коридоре, сидел Виктор. Дмитрий видел его мельком, когда тот заполнял анкету. Руки тяжёлые, взгляд исподлобья. Типичный «защитник», который однажды переступил черту. – Его жалеть? Он, говорят, парня какого-то защищал. Наркомана. Вступился. Ударил – тот упал и головой. Не хотел убивать. Я слышала. На суде скажут «непредумышленное». Три года, четыре – и выйдет.

Она перевела дыхание.

– А мой муж лежит. И картошку больше чистить некому.

В коридоре хлопнула дверь. Кто-то ошибся этажом, извинился, вышел. Валентина Петровна проводила звук взглядом и вернулась к Дмитрию.

– Я в церковь ходила, – сказала она тихо. – Батюшка говорит: прости, и легче станет. А я не хочу, чтобы легче. Я хочу, чтобы справедливо было.

– Какая она, справедливость? – спросил Дмитрий.

Она посмотрела на него так, будто он спросил, какой формы земля.

– Чтобы он сидел, – сказала она. – Чтобы я перестала видеть его лицо каждый раз, когда глаза закрою. Чтобы мне вернули двадцать три года.

– Это не справедливость, – сказал Дмитрий. – Это желание отмотать назад. Справедливость – это когда уже не отмотать, но хотя бы понятно, за что.

Валентина Петровна молчала долго. Мёртвая кукушка дёрнулась, вылетела, беззвучно открыла клюв. Половина двенадцатого.

– Я всю жизнь людям помогала, – сказала она. – Я медсестрой сорок лет. Сорок, Карл! Я в девяностые работала, когда зарплату год не платили, я ходила пешком через весь город, потому что трамваи не ходили, а больница работала. Я руки им мыла, утки выносила, умирающих держала. Я никому зла не делала. За что?

И тогда слёзы пришли.

Не сразу – сначала дрогнули губы, потом плечи, потом она закрыла лицо руками и заплакала беззвучно. Так плачут люди, которые отвыкли плакать на людях. У которых сорок лет стажа и ни одного оплаченного больничного по нервному срыву.

Дмитрий сидел неподвижно.

(«В такие моменты хочется что-то сделать. Протянуть руку, коснуться плеча, дать салфетку. Не надо. Твоя задача – выдержать этот плач, не убежать в действие. Потому что действие – это защита. А клиенту нужна не твоя защита, а твоё присутствие». Лев Борисович, «Прима» в форточку, дым уходит в серое небо.)

Он не протянул салфетки. Он просто сидел и смотрел, как трясутся её плечи.

За стеной перфоратор наконец заткнулся. Старуха за окном ссыпала снег с лопаты в сугроб. Ритмичный звук: ш-ш-ух, ш-ш-ух. Валентина Петровна выдохнула, промокнула глаза пальцами – салфетки так и остались лежать нетронутыми.

– Извините, – сказала она.

– Не за что извиняться. Вы платите мне в том числе за то, чтобы я смотрел, как вы плачете, и не предлагал чаю.

Она посмотрела на него. Впервые за весь час – не как на врача, а как на человека.

– Дурак вы, – сказала она беззлобно. – Молодой ещё.

– Тридцать пять.

– Вот я и говорю – молодой.

Она помолчала, разглядывая его лицо. Потом вдруг сказала:

– Вы на неё похожи.

– На кого?

– Не знаю. На кого-то. У вас глаза… – она покачала головой. – Чушь несу. Старая дура. Это я от нервного.

Она встала. Дмитрий поднялся следом. Валентина Петровна взяла пальто, надела сама – он не помогал, она бы не позволила.

У двери она остановилась.

– Доктор, – сказала она, не оборачиваясь. – А вы сами верите? Ну, во всё это. Что человека можно исправить.

Дмитрий посмотрел на мёртвую кукушку. На часы, которые показывают время, но не могут его вернуть. На свои руки, лежащие на столе ладонями вниз.

– Знаете, – сказал он. – У нас в семье была история. Дед мой, царствие ему небесное, всю жизнь проработал на заводе. Слесарем-инструментальщиком. Он говорил: испорченную деталь можно выкинуть, а можно переточить. Если переточить – она уже никогда не будет новой. Но работать будет.

Он помолчал.

– Человек – не деталь. Его не переточишь обратно в «нового». Но работать – может. Если возьмёт на себя ответственность. Не перед судом. Перед теми, кому он сломал жизнь.

Валентина Петровна смотрела на него.

– А прощать? – спросила она.