валяющийся на ветру,
не могущий уйти по шпалам,
не различающий мастей
(а волок – облачный, камвольный),
в глупой кошурке
с бедным и хитрым, умным лицом,
бегучей серой жизни гонцом,
а глянешь – дальный:
вон он в размытом полушубке
стоит беспомощный и жуткий.
Кандальный?
Весь кусковой,
а выданный-то головой.
Еще гадательный, гадальный…
«цериевый блеск горбов морских…»
цериевый блеск горбов морских:
царский ветер скифов,
и валких нецинкованых гробов,
и плах морских
(и не слабо!) —
в море умащённое тоски (море масленое)
зыблемых немирных скирд
не плавит,
время царско,
знать, не платит
«слышен…»
слышен
ветер, голос —
сухой бесплотный бросок ветра,
вычерствевшего по мере воли, —
выбравший кирпич и лесок,
все легкое поле,
летную кость, плотную ость,
держащий легкую черствую пропасть,
иногда на ее свинцовом дне – солнце,
чаще – ничего, только легкость, легкость:
ни крошки ее черствого вина
(а каково оно —
как лес, как леска?
как мех вершин деревьев?),
хотя ничто здесь – не по вере моли,
что превращается – и не грызет
«И ласточки – ресницы Бога?.. —…»
И ласточки – ресницы Бога?.. —
Нет, с поперечной полосой.
Но им тепло и неглубоко
в глубоком небе… Дождь босой
чуть тронул – не пошел. А сверху
высоки серые клубы,
не сны, не днища денной верфи,
не купол ангелов, не рвы —
так… чуть серее крыльев стерха,
нежны, далеки и грубы…
«к жестким углам – черного мира…»
к жестким углам – черного мира
здешних братьев – деревьев и трав —
углам черного мига —
к ним время пришло:
в миг время пришлось,
сотлилось, содлилось,
в коре
скороталось,
черно,
такое время классифицируют по размеру,
длиннопламенный уголь мелкий орех, 
