Сергей Переверзев – Петроградка (страница 2)
Она вся такая, эх. Весенняя, в общем.
Василий Семенович увеличивает громкость в наушниках, и какой-то мужик поет ему в уши по-английски о том, что если и есть справедливость в мире, то ты, поет, будешь моей девушкой, а я буду твоим мужчиной.
Куда она подевалась? Василий Семенович заметить не успел, потому что его попросили прибрать битую посуду – остатки танца на столе. И незнакомка куда-то исчезла, как и положено всем незнакомкам. Тихо и таинственно. Как птичка вспорхнула с ветки.
Иф дэйес эни джастиз ин дэ волд, ю вуд би май гёл, ай вуд би ё мэн, еээ.
Глава 2
Собственники
Мечтать можно и не только о любви. Тут уж простите, пожалуйста, Петроградка не исключение.
Лежат они в своих постелях, конечно же, и мечтают о всяком. Особенно если любовь уже есть. Что о ней и мечтать-то тогда.
Лежат, кстати, не всегда. Просто по большей части лежат, а иногда могут и сидеть, и даже стоять. А иногда еще идут. Например, по чуть теплому асфальту. Или по слякоти, если асфальта не нашлось. Идут и мечтают.
Если же взять важное из всего того, о чем можно мечтать и что вроде бы не является любовью, то самым постыдным из этого будет, наверное, сребролюбие и всякая там собственность. Так ведь?
Если кто-то мечтает о чем-то еще более постыдном – а я знаю, мечтает, – уж об этом я рассказывать не буду. Лучше расскажу про мечты о собственности.
Возьмем, например, Сергунчика с нашей улицы. Он над Марией Анатольевной живет.
Очень азартная натура этот Сергунчик, несмотря на неполные одиннадцать лет. Вот и мечтает о богатствах. Конкретно, объектом его постыдной меркантильной страсти стал один редкий оловянный солдатик.
Такие раньше у метро «Петроградская» продавались, маленькие, сантиметра три. Я сам недавно свою детскую коллекцию килограммов на восемь у мамы под кроватью обнаружил. А Сергунчик наткнулся на папину.
Солдатик изображал Рэмбо с автоматами в руках. И владел им Жэка. Жэкин папа тоже свою коллекцию приберег, а теперь его наследник вступил в права владения всей этой оловянной массой и начал активно ею управлять.
Так себе человек, этот Жэка. Нет, Сергунчик, конечно, ничего не хотел сказать плохого про Жеку, больно уж он здоровый, блин, Жэка этот, но один Рэмбо в обмен на шесть колес от наполеоновской пушки – это перебор. Шесть!
И главное, ни лафеты, ни стволы ему нужны. Колеса только. Спицы, видишь ли, поломались.
А где ему столько колес набрать?
Вот почему на маминой плите, в отсутствие самой мамы, появилась мамина эмалированная кастрюлька с цветочками. Кастрюлька в мирное время предназначалась для приготовления каш, но сейчас была перепрофилирована для изготовления колес и наполнена проволокой, вовсе не маминой, а изъятой с места ремонта трансформаторной будки во дворе. А электрическая плита со стальными конфорками была готова выступить домной.
Способ изготовления оловянных деталей Сергунчик вычитал в одной книжке. Там было сказано, что надо воткнуть в пластилиновый брусок четыре бортика из спичечных коробков, расположив их квадратиком. Между ними воткнуть в пластилин плашмя солдатика или что там еще до середины фигурки. И все это надо залить гипсом. Опа! – и у вас половинка формы.
Потом форму надо намазать маслом. Приделать по бокам такие же бортики. Положить в нее солдатика и снова залить сверху гипсом.
Опа! – ликовал коллектив авторов книжки, и вот у вас готова вторая половинка формы.
Теперь всего лишь надо ножичком прорезать в готовой форме горловину для залива олова и воздуходувы, растопить олово в кастрюльке и залить в форму.
Не беритесь голой рукой за край кастрюльки, предупреждала книжка, только тряпочкой. Чтобы не обжечься.
Хорошо, что у Андрюхи из «Б»-класса мама художник и что он боится ударов в нос. У него очень чувствительный нос, из которого удивительно легко идет кровь. По поводу и без повода. Тут повод был. И вот трехлитровая банка гипса легла в основу первой половинки формы.
Масло, правда, Сергунчик пожалел. Даже не пожалел, а сам съел. Поэтому первые две слипшиеся половинки гипсовой формы пришлось разбить папиным молотком, чтобы достать такое редкое и столь ценное колесо от пушки.
Но потом жирное сливочное маслице все же пошло в ход, и форма с прорезанной горловиной ожидала, как говорит один мой знакомый мартеновец, залития сырья в ея нутро.
Потом сгорела тряпочка. И не тряпочка, а полноценная тряпка. Мамина любимая, как выяснилось впоследствии.
Да еще стало очевидно, что алюминиевая проволока – вовсе не оловянная. Она не плавится на электрической плите. Точнее, плавится, но примерно в тот же момент, когда плавиться начинает и раскаленная докрасна кастрюлька. Очень удобная кастрюлька. С длинной ручкой, как у ковша. Из такой кастрюльки сподручно было бы наливать олово в форму. Тоже мамина любимая, как позже было сказано Сергунчику. И тоже алюминиевая под эмалью, как и проволока.
Но что поделаешь, в любом производстве без потерь не обойтись.
Кстати, вместе с кастрюлькой Сергунчик и его папа чуть не потеряли маму. Папа молодец, остановил этот цирк.
Он строго пообещал сдать маму в психиатрический стационар имени Скворцова-Степанова, если та продолжит искать свою долбаную, как он выразился, кастрюленцию.
Куда делась кастрюлька, никто не знал. Сергунчик предпочитал думать, что ее и не было.
И вот наконец новая стальная безликая кастрюля, наполненная оловянной проволокой, – то, что оловянной, а не алюминиевой, Сергунчик вместе с бомжами проверили на костре за сквериком у Сытного рынка, – греется на многострадальной конфорке. И кривая форма, восьмая по счету, потому что кто ж знал, что воду с гипсом надо смешивать в пропорции, а иначе все рассыплется, открыла утробу в ожидании смеси.
Конфорка светится красным, вселяющим в сердце ужас светом. Расплавленные ошметки любимой маминой тряпки прилипли к конфорке и топорщатся из-под кастрюли. По телевизору оперный певец натужно нагнетает какое-то завывание, поддерживая ладошками живот.
Короче, все готово.
Сергунчик даже язык закусил, наливая раскаленное олово в форму…
Когда он выкидывал всю эту хрень на помойку, он был, по выражению классика, мрачнее тучи. Все выкинул: и жижу эту оловянную, и форму, и пластилин, и остатки проволоки.
Вот и мечтает теперь Сергунчик Рэмбу этого выкрасть. Он и раньше презирал собственность и собственников этих, а теперь вообще ненавидит.
Немудрено.
После стольких-то страданий.
А дядя Дима с Кронверкского проспекта, наоборот, собственность очень даже уважает. Именно он вручил сыну Женечке свою детскую коллекцию солдатиков – и, само собой, того солдатика с двумя автоматами в руках. И именно он рассказал сыну и его другу Сереже о том, какой ценный это солдатик и с каким трудом он его в свое время выменял на четырех уланов с конями.
Рассказал, когда покупал ботинки на Горьковской. Он всю жизнь покупает ботинки. Он ее, жизнь эту, и меряет ботинками. Скажешь ему что-нибудь про девяносто третий год, а он и не помнит ничего, пока не определит, в каких тогда был ботинках. После этого любые детали этого года доложит тебе в красках.
Это, кстати, очень верно – измерять жизнь ботинками. Я вот не помню, когда какие шаги делал, а ботинки помню. Особенно если они жали.
Дядя Дима ботинки очень ценит и покупает их каждый раз, когда что-то идет не так. У них с Женькой дома и есть всего только что солдатики да ботинки. Очень много ботинок.
Он даже людей оценивает по ботинкам. Если ботинки чистые, значит, человек зажиточный – на машине ездит.
Развитие кредитования и арендного бизнеса, правда, сломало дяде Диме всю логику, но он все равно остался ей верен. Даже поломанной и неверной. Только ввел запасное правило: если в мороз человек идет в туфлях-лодочках на тонкой подошве, значит, точно богат. Парчи и жемчугов не надо, этого признака достаточно.
Это тебе не «казаки» и мотоцикл, тут все солидно.
Вот из-за этого правила дядя Дима и стал мечтать о машине. Купить в кредит он ее не может. Это выглядит как обман. Ведь все будут думать, глядя на его чистые ботинки, что он сказочно богат, а он всего лишь кредит взял. Дядя Дима – честный человек. Это и по делам его видно: четырех уланов за Рэмбу – развели его как лоха, если не врет.
Вот и остается ему лишь мечтать.
Дяде Диме на эту тему зимний сон стал сниться один и тот же. Даже сейчас, весной, когда тепло и светло, и в чистеньких лодочках нет-нет да и можно пройтись по улице. Аккуратненько так пройтись. Не отходя далеко от дома. А сон снится, и все тут.
Он во сне одет в лаковые, на тонюсенькой подошве черные туфли. Идеальные ботинки богача. В таких ботинках неважно, во что человек одет, поэтому в каждом новом сне одежда на нем разная.
Сегодня, например, это синий деловой костюм с галстуком. Костюм должен быть шерстяным, но, судя по тому, как дядя Дима замерз, где-то в этот костюм добавлена синтетика. Процентов девяносто ее в этом костюме, думаю.
И идет он в таком наряде зимой, по морозу. Даже не по морозу, а по лютейшему морозищу. Брюки к волоскам на ногах прилипают.
Ботинки на тонкой подошве оставляют мокрые следы на снегу, потому что ноги внутри еще теплые. Но проходят минуты, и мокрые следы исчезают, а подошва замерзает настолько, что перестает гнуться. И Дмитрий, идя, как на копытцах, думает лишь о том, чтобы не упасть и не сломать себе ноги, потому что тогда он всплывет только поздней весной вместе с осенней, назовем ее так, грязью.