Сергей Переверзев – Петроградка (страница 15)
Сосед-женщина служит библиотекарем в нашей районной библиотеке, которая до сих пор носит имя Ленина. Сосед-мужчина прохлаждается музыкантом в музыкальной группе.
Зовут их Мария Ивановна Шпендр и Михаил Антонович Дыбля.
Когда-то еще в загсе они хотели объединить фамилии дефисом, но не стали этого делать, потому что фамилия мужа должна идти первой, а это показалось Марии Ивановне неблагозвучным. Что ж поделаешь, таков закон.
Мария Ивановна Шпендр утверждает, что она из поволжских немцев, и поэтому с детства любит математику. Видимо, это явилось причиной, по которой родители сосредоточились исключительно на гуманитарном образовании дочери, что в итоге привело ее в так называемый Кулек, а затем в библиотеку имени Ленина.
Учиться в гуманитарном вузе, имея математический склад ума, поверьте, очень просто. Это даже несколько расхолаживает.
Но Мария Ивановна поступила так, как должны поступать все немцы, даже поволжские:
1) она не поддалась гуманитарной расслабленности;
2) она стала прекрасным библиотекарем;
3) она не знает зачем.
Мария Ивановна вынуждена много читать.
Имея неограниченный доступ к литературным трудам, она, конечно же, увлеклась чтением разнообразных научно-популярных изданий по математическому анализу, кибернетике, а также статьи некоего Левинсона под названием «Непрерывная математика тоже дискретна».
Вот откуда появилась ее убежденность в победе искусственного интеллекта над живым и здравым смыслом.
Они сидят на кухне и пьют с Дыблей чай.
– А долго это сооружение будет в коридоре возводиться? – Марию Ивановну очень раздражает попытка Миши построить в коридоре стену между двумя половинами квартиры.
В каком-то смысле Миша действует себе во вред, потому что, да, санузла в квартире два, но кухня давно одна. И по невидимой карте, нарисованной его творческим мозгом, она, кухня, как ни странно, была отнесена к половине Марии Ивановны. Это явилось причиной усложнения великой стены, ибо конструкция ее теперь предусматривает дверь.
В моем понимании, дверь лишает смысла все предприятие, но Миша ко мне никогда не прислушивается и замыслов своих не объясняет. Очень упрямый.
Как и положено, к стене коридора была прибита доска, а к ней привинчены две петли. На этом закончилось проектное финансирование.
– Не надо мне это в лицо делать! – Мария Ивановна не любит Мишины дурацкие привычки. Главная из них – дудеть своим тромбоном в лицо собеседнику в случае несогласия. В данном случае он и на вопрос ответил, и сроки строительства обозначил.
С тромбоном Миша не расстается даже в туалете. Я сам не раз слышал, сидя на их кухне за чаем, как он дудел из туалета. С кем и с чем он там не соглашался, я боюсь даже предположить.
– Красивая ведь штука получается! – Михаил приподнялся, сжал плечи Марии Ивановны и улыбнулся бородой. – Маруська, не мурми!
– Ну, Миш, кофта потом вся в жире! – Порывистым, исключительно женским движением Мария Ивановна скрутила худые плечи к груди. – Что ты опять за слова придумываешь?
– А ты не мурми, не буду… Марусь, плесни-ка чашуечку.
– Говорить сначала научись…
– Научусь, буду как твой Кавасаки. А, Шпендрик?
– Во-первых, не Кавасаки, а Исигуру. Во-вторых, не он, а искусственный интеллект. И в-третьих, ты еще дорасти до него.
– А что? – Миша приподнял тромбон, опустил голос до хрипотцы, прижал бороду к волосам груди и просипел басом:
Не все можно было расслышать, потому что звенело в ушах. Написал, как услышал.
– Может так твоя Исигура, а, Маруська?
– Ты дурак, что ли? Оглохнуть же можно. Ничего в этом не понимаешь, даже не читал, а издеваешься, как всегда…
– Почему же? Читал. «Крик смертельный рядом, зыбкий, тлели в хрустале глаза». Маруська, куда мне до него, интеллекта этого? – И он пронзительно взвизгнул тромбоном.
– Ты… Ты… Я тебе больше ничего читать не дам…
– Марусь, ну в самом деле, стихи душой писать надо, какие интеллекты? К тому же искусственные…
– На, пей… Понимаешь, человек – это алгоритм, просто очень сложный и многослойный. То же самое и с его мыслями. Например, твои опусы можно описать простенькой функцией, и векторная модель тут не нужна. Но что-то настоящее – там надо будет нейросетку тренировать, как человека.
– Ни хрена не понял, мать… А главное, я не спрашивал как, я спрашивал
– А потому что машина быстрее.
– И весит больше, потому что железная. А если нас всех заменить роботами, они землю смогут попротыкать, как изюм булочку?
– Дыбля, ты меня специально бесишь?
– Молчу, Шпендрик, молчу. А то заменишь меня калькулятором.
– Неплохо было бы.
– Марусь, а зачем тебе так долбаться ради такой фигни. Не проще ли меня грохнуть? Шпендрик, а Пушкина ты тоже заменишь, а? – Миша аккуратно провел указательным пальцем по плечу Марии Ивановны и подмигнул.
– Пока, наверное, нет.
– А что ж так?
– А он так не бесит.
– Странные вы люди, немцы. Живой человек есть. Создан гениально. А вы его на две тонны железок и ворох математических подсчетиков променять хотите. Ой! – Миша случайно плеснул чай мимо рта на белоснежно-желтую майку и, рассердившись, добавил: – Это чешуевый порожняк!
– Да почему порожняк-то?
– Потому что логика и математика живут только в башках людей, Машуля, а окружающий мир не в курсе, что он, оказывается, логичен. Птицы поют не по нотам. Смеяться можно без причины. Чай можно разлить случайно. – Миша раздраженно потер пятно. – Логика и наука не изучают устройство природы, а объясняют устройство человеческой башки, да и то не всей. Именно эта тупая башка пытается искать во всем причины и следствия.
– Если есть следствие, а причины нет, так не может быть. Миш, ты совсем, что ли?
– Да-да, шахматист тоже верит, что настоящая война идет по шахматным правилам. Он даже может эти правила кое-где подмечать. И, как любой дурак, иногда даже будет прав.
– Почему ты так уверен?
– Потому что причины и следствия философы с учеными придумали. Только они, по дурости, отделяют «сначала» от «потом». Но, если ты спросишь их, они не смогут объяснить зачем. Спроси их, зачем я нужен. Вместо ответа философы скажут: «потому что его мама родила», а ученые добавят: «снизу у него ноги, а сверху руки». Чтобы не так была заметна их глупость. Вот тебе и вся наука, Шпендрик.
Миша дунул тромбоном вверх.
– Миша!
– Мир существует без их мудрости, Маруська, без причин, следствий и без подсчетов. А наука твоя что-то подсчитывает, что-то расставляет в выдуманном порядке, претендует на истину и не отвечает ни на один нормальный вопрос. Шаманы о жизни знали больше, чем ученые. Не называй это интеллектом, даже искусственным, ты обижаешь этим хороших людей.
Миша задудел. Фальшиво. Как птицы.
– Ну, Марусь, ну что ты? Слезинки утри… Марусь… Ну? Мой маленький гном… А?
Он подскочил, старательно пронес глаза мимо запотевших очков Марьи Ивановны и поцеловал ее в макушку.
– Ну все… Ну, Маруська… Я дурак… А наука – это самое большое счастье, которое есть у всех нас… Без нее мы бы все поумирали… Наверное… Я пойду лучше…
Миша как можно быстрее, тряся коленками треников, засеменил в прихожую. Руки его свесились, держа тромбон, плечи округлились. Он стал похож на виноватого пса.
Мария Ивановна слушает его шаги наверх, в башню. Дверь он опять не захлопнул. Такие вещи бесят, соглашусь.
При помощи указательного пальца, отведя в сторону мизинчик, Мария Ивановна Шпендр исследовала макушку на предмет заслюнявленности. Она не любит, когда ее макушка слюнявая, хоть и любит, когда ее туда целуют. Особенно когда это делает Дыбля.
Признаюсь, я не знаю, кто из них прав. То ли прав Дыбля, потому что отказывается признавать науку чем-то большим, чем она есть, то ли права Шпендр, потому что вовремя заплакала.
Но знаете, иногда я и впрямь замечаю, что в жизни, хоть и редко, нет-нет да и проскакивает что-нибудь логичное.