Сергей Переслегин – Война на пороге. Гильбертова пустыня (страница 18)

— Спасибо, Сергей Николаевич! Но я заканчиваю аспирантуру только через год. И погоны мне не дадут за неблагонадежность. Я хотел вас спросить про Ямамото, Сергей Николаевич! Он был одним из тех, кто "затерялся" в толпе умерших… Так он до сих пор ставит нам музыку или нет?

— Нет! Тот, кто ставит музыку, — это не ключевая фигура. Ключевые, — кто ее пишет. Пишут группы. У вас есть группа, Владлен?

— Да, Сергей Николаевич. И в меру музыкальная. Мы искали тех, "кто музыкой богат", и нам объявили войну. Один полежал — в психушке, другая — в больнице. Третий попал на международный скандал и плачет по потерянной карьере. Четвертый — я, ищу крышу… Прячу лист в лесу, так сказать.

— Ты словоохотлив, лесник… У меня умер Друг. Этого нельзя понять. Только пережить. Береги друзей. Я похлопочу за твою крышу. Как у тебя с японским?

— Это неродной язык, — широко улыбнулся Владлен.

Сергей засмеялся, впервые после острова Матуа он хохотал долго и освобожденно, как молодой.

— Неродной, говоришь? — сквозь смех произнес он.

Мальчик попрощался в дверях. Первый ходил по комнате и туповато улыбался старому зеркалу. Он наконец-то отпустил эту войну, вину и хну Лидочкиных волос. Еще оставались силы, нужно было стратегировать следующий мир. Что-то он давно не писал настоящих докладных записок на основании настоящей полевой работы. Так что, к делу, "господа юнкера!" Потому что пока мы рулез, японцы уже мар- ширен, а это не порядок-с.

В декабре пришлось срочно выехать на Украину. Это был провал и пролет. Новые погоны и дурацкий стыд. Мама ушла и некому залечить раны или по-деловому распорядиться истраченными внутри себя "войсками", Маринка, как идиотка, устроилась в пиар-отдел какого-то холдинга. Новый год начался третьим докладом "по японскому вопросу". В конце вечера Министр подошел к нему и тихо, но четко сказал: "Вы что, Сергей Николаевич, с ума сошли…". Первый поднял досье связей министра и с грустью обнаружил нити Тайваня и повышенный интерес к Сахалинской области в последние два года. Остальные доклады случились в узком кругу и прошли как "телефон для глухих". Так называлось причудливое произведение некоего фантаста, которого цитировал Владлен.

"Не взять ли нам в аренду САХЭнергу?" — сказал он Владлену, который был вызван на работу и прибыл по полной форме, но с красными глазами. Новенькие в праздники всегда так… Непонятно им, что праздники — самое время работать — нет же никого.

— Если вольно, то у меня есть выход на держателей пакета, но там закон — тайга, на держателей никто не смотрит, да и американе там хозяйничают…

"Да, — подумал Первый, — их Сахалинский харизматический лидер умер в небе, а оно молчит, куда его там направили, значит, там есть свой Первый Отдел".

— Вольно, лейтенант, ваши аспирантские дела милостиво переложили в наш образовательный питомник, там определят вам Гуру и учебный план. Как ваша группа, Владлен, нашли "времен связующие нити"?

— Никак нет, Сергей Николаевич. И группа это не моя, а Горского… Мы все сейчас пошли в карьеру, то есть с места в карьер или в гору. Оттуда лучше видно, но, правда, японцам так легче будет перебить нас. Тренировочный лагерь спецназовцев мне бы не помешал, Сергей Николаевич.

— Отказать до лета… — вот уж не думал, Марина слала вам привет, она теперь у нас леди-холдинг, — с кривой усмешкой сказал он.

— Я видел ее вчера, — замялся Владлен, — вы не подумайте…

"Я думаю про другое. Что толку ревновать Маринку, она рассмеется. Она — свободный человек и красивая женщина. Что еще нужно для счастья? Она никогда не наденет погоны и это дополнительная удача".

— А что докладываешь тогда, молчал бы, что видел, эх, молодежь…, — настроение у Первого все-таки испортилось. "Проклятые свободные люди еще более опасны, когда они молоды и красивы, как Принцы".

— Я редко вру, — ответил лейтенант, — я готов представить вам отчет по всем этим шельфам Сахалинским, вдруг и вправду разбогатеете.

— И это будет неплохо, — произнес полковник, — я бы хотел защитить эти земли, а защищать можно только собственность, иначе не поймут-с. "Тоже Арсеньев нашелся!" — в сердцах подумал он о себе.

Лейтенант вышел и, наверное, засел на Машином месте. "Во ведь, медом намазано сидеть на стуле Мухи в ее отсутствие, полное разложение секретности и дисциплины. Полная взаимозаменяемость паролей и доступов…"

На столе лежал распечатанный текст без абзацев.

Это писала Машка. У нее хватало времени думать в компьютер прямо-таки художественными текстами, хорошо, что она не составляла докладных записок в таком жанре — повесилось бы начальство. Читать ее отчеты было одно удовольствие. Или сплошной ужас. Японцы, кстати, писателей пригашают на разные серьезные правительственные сборища по составлению стратегий и сценариев развития, и ничего, жанр выдерживает…

В тексте значилось:

"Медсестра была к нему внимательна, но той отстраненной американской нежностью, которая дозировалась и измерялась мерным стаканчиком, чтоб не дай Бог что. Ее звали Катрин. Вопреки сюжету или потому что Сюжет еще не прочно сел на страну, сестричка не была необъятной негритянкой, а имела фигуру голливудской звезды. Он полулежал на подушках и осознавал свою усталость. Посетители видели его энергичным, чуть сварливым фантазером. Приходили люди. Все время. Кто-то, видимо, считал, что эти посещения для него благо. Утром он разговаривал с Богом и тот согласился с ним, что некая матрица склеена и некоторое время повисит в сознаниях людей, а далее трансформируется, но это уже будет совсем другая история. С Богом у него были приятельские отношения. Азимов отказывал ему в логике, но почитал как творца с детской душой и желаниями усовершенствовать игрушку".

В далекой России, которая почему-то диковато именовалась уже 70 лет Советским Союзом, что само по себе уже обеспечивало гибель государства просто от такого названия, жил и умер фантаст Иван Ефремов, он рассмотрел модель без роботизированного будущего мира, но тоннель перехода к нему не нарисовал. Подлец. Или не дали. Там, в тоталитарных странах, тяжело печатать то, что хочешь сказать. Название Соединенные Штаты Америки нравилось ему больше, в своих творениях он "плясал" от Гегемонии США и ее перехода к Гегемонии США же. В названии "Советский Союз" не осталось страны России, это была абстракция, государство в воздухе, без людей и земель, одни образы советикусов, летающих в космос вместе со своей коммунальной кухней. Это был эксперимент, который заканчивался крахом на виду у всех, но он, Азимов, американский провидец, тоже умирал на земле своей гегемонии, и дело его жизни было некому оставить. Страна — Хозяин мира пропустила сначала точку роста, а потом точку кипения или бифуркации, и "чудовищная российская яма перемен" вот-вот да и втянет Америку в воронку, а "Второго Основания" еще нет как нет. Азимов был страшно обижен на тупую цивилизацию, которая даже при прописанной стратегии лечения от детской кори или от этой их "левизны в коммунизме" не может сделать все как следует. Он уже не слишком хотел жить, но он был христианином и считал, что аморально желать себе смерти. Он работал по четыре часа в день, даже в больнице. Интервьюеры что- то запаздывали. Азимов ворчал про себя. Он привык чувствовать себя у тайного руля, а теперь ему дали муляж, и это злило. Где эти, черт их побери… Он не стал писать тезисы, откинулся на подушки и задремал. Во сне симпатичный робот-андроид все никак не мог принести ему кофе, приносил то сок, то молоко, то шоколад. Шоколаду хотелось. С горячей обжигающей пенкой, которую так любил этот вечный плод его, Айзека, зависти — бельгиец Эркюль Пуаро. Кто-то тихо принес газеты и положил на поворотную тумбочку и вышел. Что ему оставалось? Подать в суд на американскую медицину, которая заразила его вирусом СПИДа? Как будто он не знал, что даже в стерилизованном мире просто так ничего не бывает. Да и медицина здесь, скорее всего, не причем. Чем тупее ШЛЕМ, тем он быстрее ставит галочку "опасен" и ликвидирует, включив в Игру машинку чиновников с нечистыми шприцами. Кто ж знал, что Людены перегрызутся за правила Игры. Он был их идеологом. А считал себя Проектантом Будущего Американского Процветания. Обидно. Ефремовское расслоение на "джи" и "кжи" произошло в их верхнем слое быстрее, чем он принял тактическое решение — сменить "рамки" Игры. "Прямо, адмирал Ямамото, поданный в собственном соку", — думал Азимов. Он опоздал, как Америка опаздывала со своими "Фабриками мысли" фабриковать приемлемые модели новых форматов. Она скатывалась к Гегемонии во имя Гегемонии. Это был тупик. Это был Советский Союз. Полицейское государство с выделенной верхушкой Игроков в ничто, в статус-кво. В стагнацию. В агрессивную крутость, чтобы скрыть собственные грешки по размонтированию "Первого основания". Рональд Рейган улыбался во весь газетный лист. Как могло случиться, что его, Азимова, сняли с должности "Мастера Игры" и отправили в расход?.. Ничего себе, шуточки собственных построений! Азимов ненавидел упрощения. Вот они и настигли его самого. Все, что он удумал, было очень сложно "для цирка", власть хотела власти и еще хотела казаться демократичной. Быть! — это что-то не модное со времен Шекспира.