Сергей Павлов – Детективы и не только (страница 2)
Как только Ефимцев и Демин вошли в столовую, из-за стола у окна привстал аптекарь Рединг:
– Аркадий Петрович, Петр Павлович! Идите к нам, пожалуйста!
Милиционеры прошли к столику, за которым сидели хирург и аптекарь.
– Аркадий Петрович, как голова у вас? – спросил Рединг, – Все так же болит?
– Даже сильней, ничего не помогает.
– Так может Семен Семенович поможет? Он все же доктор, не то, что я.– Рединг рассмеялся: – Семен Семенович, возьметесь за такого пациента? Весь, знаете ли, на работе горит, а лечится только от боли.
– А что болит то у вас?
– Голова вот, с войны мучаюсь, а в последнее время все сильней. Бывает, просто раскалывается.
– Вы, уважаемый, с этим не шутите. Я вот много журналов читаю, да и сам на войнах многих побывал и без них тоже всякого насмотрелся. А у нас как-то не принято о народе было заботиться – на Империалистической все наши еще и без касок ходили. И наркомания, и пьянство, и сифилис… – доктор махнул рукой: – Все это на психику влияет страшно. Надеюсь, у вас такого не было, – Врач усмехнулся в бороду, – Я хоть не специалист, не психиатр, но почитать такое забавно. А случаи, знаете, бывают преинтереснейшие. Например, безумный маскируется под нормального человека, но иногда, только иногда, дает себе выход. И во времена такой, с позволения сказать, маскировки его часто даже психиатру не отличить от обычного человека.– Официант принес уже заказ, еда остывала, но Ефимцев заслушался, – И вот надо здесь уметь найти такой момент, точку, которая покажет его истинное нутро именно во время осмотра, а то вы его уже до следующего срыва не поймаете.
– Да, доктор, прямо как у нас на допросе! – засмеялся Демин:
– Пожалуй. И вот еще иногда, знаете, бывает раздвоение личностей и в одном человеке их оказывается две, а то и больше, и еще не ясно, какая из них более главная и когда и при каких условиях! Ну а причины для этого описывают совершенно разные: психологические травмы, отравления, наркомания, болезни… Так что, Аркадий Петрович, не медлите, заходите к нам, сделаем поначалу рентген, а там, может, и на операцию. Аркадий Петрович, смотрите, у вас уже остыло все!
– Ну вы, Семен Семенович, говорите так интересно, прямо фантастика какая-то. Поверить трудно! – Ефимцев, наконец, начал есть, но суп и впрямь подостыл; он его отставил и взял котлету, – А когда к вам можно подойти?
– Сегодня уж вряд ли, давайте лучше завтра – как раз рентген работает с двух. Да давление замерим, может, найдем причину, а я за вас попрошу, чтобы без очереди, не смущайтесь, а то ваши пациенты в очередях тоже ведь не стоят! – доктор рассмеялся негромко, аптекарь же так захохотал, что обернулись с соседних столиков.
Котлета тоже была не очень горячей, но Ефимцев все же доел ее и запил едва теплым чаем.
– Хорошо, завтра, так завтра.
– Жду вас.
Они распрощались с медиками, встали из-за стола и пошли обратно на работу, Демин спросил:
– Что, и впрямь так все серьезно?
– Болит страшно, лучше провериться, раз предлагают. Если что, подменишь меня.
Демин помолчал, закурил, и вдруг добавил:
– Не боишься, что будет как у Фрунзе?
– А бояться не глупее?
– Не знаю…
– Именно, что не знаешь. Хватит, работа ждет.
Молча они дошли до здания милиции.
Весна уже развернулась, и яблони расцвели в палисадниках. Среди облаков выглядывало доброе ко всем Солнце.
День закончился спокойно, и они разошлись по домам.
***
Он был левшой. Власть свою он ощутил совсем не сразу – осознание ее приходило постепенно, исподволь и все сильнее с каждым днем. Выгоду положения своего он тоже осознал совсем не сразу: сперва он даже не понял кто он, но постепенно стало ясно и его место и его враги.
Друзей он не имел. Людей делил на тех, которых использовал, и тех, кто мог ему повредить. Слабости других его не интересовали, но у него слабое место было одно, и он презирал себя за это…
Зеркала… Что другие люди находили в них? Зеркала никогда не отражали правды – право-лево, все спутанно… мало того, там был какой-то невероятный мир, где все вдруг снимали маски лиц, а из тайных дверей выглядывали зверские морды. И он, случайно заглянув внутрь этого мира, уже не мог оторваться и сам корчил рожи, кривлялся почти до потери сознания, а после вспоминал это со стыдом.
Бывало, долго он ходил по маленькому Мамаевску – люди здоровались с ним, и он отвечал им, понимая, какая власть его ждет, и как же мал для него этот городок.
Он уже чувствовал, знал, что будет делать, но теперь, когда он готовился к главному – оставалось совсем немного, чтобы одолеть уже изможденного болезнью Ефимцева и стать хозяином. Для начала здесь.
Но вот теперь… Этот разговор в столовой. Он понял, что это и есть его смерть – Если операция будет удачной, все рухнет.
***
Закат ушел за крыши, и в комнаты доктора с отдельным входом тоже пришла темнота. Доктор зажег керосиновую лампу – электрического, слишком яркого для него света он не любил, только терпел на работе. За столько лет и войн ему часто доводилось работать едва ли не в полной темноте, и в ослепительном свете он не нуждался.
До надоедливого пения цикад было еще очень далеко, и в тишине гудок со станции прозвучал над золотой от закатного солнца степью особо одиноко и прощально, но вот ему ответил второй – веселый, радостный. Доктор прогнал печаль и задумался, вспоминая дневной звонок и того, кто к нему попросился прийти сейчас, этим печальным вечером, навевающим память о прожитой жизни…
***
Ночью Демин проснулся – вот и опять приснилась она.
Он лежал на кровати, глядя в потолок, и думал об одном: все отдал бы, чтобы никогда больше не возвращалось это видение.
В 20-м его отряд выбил белых из приморского крымского городка, командира тогда убило и он – комиссар, заменил его.
Кто-то из местных сказал, что в неглубокой бухте белые затопили баржу с пленными, и Демин направил уполномоченного с морячками из отряда. Пока же молодой комиссар начал разбираться с городскими делами и наводить советскую власть.
Все шло привычно – он подписывал разрешения на торговлю, ставил печати. Батюшка подсунул бумагу с просьбой разрешить молебны и Демин красным карандашом написал прямо поверх прошения: «Запретить!».
А потом протиснулась в дверь невзрачная хорошо одетая девушка лет двадцати пяти и сказала дрожащим голосом:
– Простите, я к вам… Я насчет детей, у нас пустует усадьба, я дочь купца Перова… Мы можем принять беспризорных.
Дальше она, постепенно собираясь с духом, говорила, что в пустом доме, где она осталась одна, много места; и можно там устроить приют для беспризорных; что, наверно, многие в городе согласятся работать в нем, и станут давать продукты, да и сами дети тоже смогут немного работать; что в городе можно будет найти учителей для детей; что милосердие в это время важно чрезвычайно…
И Демин уже начал в душе соглашаться с ней, прикидывая, как это лучше будет устроить, но тут в прихожей послышался гул, дверь кабинета распахнулась, ворвались матросы и уполномоченный сунул Демину протокол насчет бухты.
Баржу нашли без труда. Потопили ее просто – несколько шашек у борта. Кто захлебнулся, кто задохнулся… полностью баржа не затонула и последние умирали еще долго. Демин читал протокол и чувствовал, как все внутри каменеет. Он дрожащей рукой положил бумагу на стол, едва дыша, – горло сдавило, – и сказал девушке севшим от напряжения голосом:
– Милосердие, говорите? Вот оно, ваше милосердие! Сто двадцать человек как котят утопили! – Она еще не понимала в чем дело, а он уже кричал: – Акимов, соберешь на расстрел контры вдвое больше!
– Так не наберем столько!
– Сколько наберете! Ее, – он указал на девушку, – первую внесите!
На следующий день он понял, что надо было бы обождать.
Но наступило утро…
Нагоняй за самоуправство настиг его через неделю. Комполка, как мог, отстаивал его перед командованием, друзья и знакомые говорили о революционной необходимости, а он хотел на всю жизнь забыть ее глаза, молящие только об одном – не шагать в бездну. Он не отвел тогда взгляда.
И наступило утро…
Он все глядел в потолок, когда зазвонил телефон.
***
Демин растолкал Ефимцева:
– Аркадий, вставай! Немедленно, доктора убили!
– Какого? – не сразу понял Ефимцев,
– Селина, Семен Семёныча.
– Мы ж с ним говорили сегодня. – до Ефимцева только начало доходить, – Мне почему не позвонили?
– Все, отговорили, застрелен. Одевайся быстрей. Тебя дозвонишься, больно спать горазд. Хорошо хоть у соседа ключ был – Демин протягивал ему одежду и Ефимцев радовался только, что голова не болит.
Доктор был фигурой в маленьком городе крупной и его смерть, да еще и таким образом была совсем уж диким событием.
Когда приехали, в квартире доктора уже было полно людей: эксперт, следователь, постовой, причитавшая горестно соседка, нашедшая мертвого доктора. Мертвый доктор лежал сразу перед дверью. Теперь еще добавились начальник милиции с заместителем.