Сергей Патрушев – Разговор женщины с богом (страница 2)
«Я так и не научилась быть счастливой, — призналась я с горечью, которая была больше любой земной горечи. — Я гналась за миражом. Я думала, что счастье — это цель. Я думала, что приду, получу, добьюсь — и заслужу покой. А счастье, оказывается, было в том, чтобы просто сидеть на скамейке и чувствовать запах багета».
«Ты поняла это в самый последний миг, — сказал Он с бесконечной добротой. — Это и есть трагедия и чудо вашей жизни. Вы так устроены, что истину часто видите лишь на пороге. Но Я не в претензии. Ты все равно пришла ко Мне. И ты прожила жизнь. Неидеальную, полную ошибок, боли и редких проблесков радости. Ты жила. И каждый раз, когда ты улыбалась ребенку, или жалела бездомную кошку, или просто замирала на секунду, глядя на закат, во Мне вспыхивал свет. Ты и не представляешь, какие мощные взрывы любви ты устраивала во вселенной своими крошечными, почти незаметными добрыми делами».
Мне вдруг стало легко. Вся тяжесть прожитых лет — а я чувствовала их груз даже сейчас, будучи бесплотной — исчезла. Я не видела Его, но я чувствовала этот свет, этот неиссякаемый источник понимания. Он не был стариком на облаке, не был строгим судьей с карающим мечом. Он был самим законом любви, к которому я наконец-то прикоснулась. Он был везде. В той бабочке. В слезах на моей свадьбе. В крике моего новорожденного сына. В усталых руках моего мужа.
«Что теперь?» — спросила я.
«А теперь спроси у своих вторых глаз, — ответил Он. — Что ты видишь?»
Я посмотрела. Вернее, я перестала задавать вопросы и начала воспринимать. Я увидела не прошлое и не будущее, а бесконечное настоящее. Я увидела гигантскую, прекрасную, непостижимую сеть, где каждая нить была чьей-то жизнью, и все они переплетались в единый узор. Я увидела свою мать, которая еще не родилась. Я увидела своих внуков, которые еще не умерли. Все времена слились в одну точку, и этой точкой была Любовь. Я поняла, что нет никакого «потом». Есть только бесконечное возвращение домой. Есть только этот диалог, который никогда не заканчивается.
И тогда Он сказал Свои последние слова в этом разговоре, слова, которые были не звуком, а состоянием: «Ты спрашивала, как назвать нашу первую беседу. Назови ее «Первая пара глаз». Потому что ты только начинаешь учиться видеть по-настоящему. А теперь иди, смотри и помни: Я всегда говорил с тобой шелестом листьев на том самом клене. Просто ты наконец-то перестала суетиться, присела на скамейку и услышала».
И я открыла свои новые, вторые глаза, чтобы увидеть то, что всегда было передо мной.
Глава 2. Раскаяние
После того как первый восторг от встречи с Ним утих, а свет Его присутствия стал для меня привычным, словно воздух, которым я дышала целую вечность, внутри начало просыпаться что-то новое. Словно со дна глубокого, давно забытого колодца начала подниматься муть. Сначала это было просто смутное беспокойство, легкая тень на периферии моего нового, бесплотного восприятия. Но тень росла, сгущалась, обретала очертания. Это была память. Не та удобная, приглаженная память, которую я лелеяла при жизни, находя оправдания каждому своему резкому слову и некрасивому поступку. Нет, это была память обнаженная, лишенная всех защитных покровов самообмана. В присутствии Его абсолютной правды всякая ложь, даже та, которой я убаюкивала себя десятилетиями, рассыпалась в прах.
Я вновь увидела свою жизнь, но на этот раз словно под беспощадным микроскопом. Я видела не только поступки, но и то, что рождалось внутри за мгновение до них: завистливый укол в сердце при виде чужого успеха, липкий страх, переходящий в гнев, темное удовлетворение от чужой неудачи. Боже мой, сколько же во мне было этого! Целая галерея неприглядных чувств, которые я так тщательно прятала даже от самой себя. И вот теперь они все были выставлены на этот свет — Его свет, который не жег и не обличал с укором, а просто освещал. И от этого мягкого освещения мне становилось невыносимо стыдно за каждое пятнышко грязи на моей душе.
Особенно остро вставали передо мной лица тех, кого я обидела. Их было много. Слишком много. Вовсе не каких-то заклятых врагов, а самых близких, тех, кто имел неосторожность меня любить и быть со мной рядом. Перед моим внутренним взором снова и снова возникало лицо моей матери. Она стоит на кухне, такая уставшая, в старом халате, и смотрит на меня с тихой, всепрощающей грустью. А я, пятнадцатилетняя, кричу ей, что она испортила мне жизнь, что она ничего не понимает, что я ненавижу ее и этот дом. Я видела, как мои слова, словно острые осколки стекла, вонзаются в ее сердце. Я видела, как дрогнули ее губы и как она, ничего не ответив, отвернулась к плите, пряча слезы. Тогда я чувствовала лишь злое торжество подросткового бунта. Сейчас я чувствовала всю чудовищную несправедливость своей жестокости. И от этого понимания меня, уже бестелесную, скручивало в несуществующем теле болью запоздалого раскаяния. Я видела лицо своего мужа, когда он в сотый раз пытался мне что-то рассказать о своих переживаниях, а я, уткнувшись в телевизор, отмахивалась от него, как от назойливой мухи. Я убивала его любовь медленно, день за днем, пренебрежением, колкостью, отсутствием простого человеческого тепла. А он все ждал. И я увидела тот момент, когда его глаза, смотревшие на меня с надеждой, окончательно потухли. Я убила свет в глазах человека, который когда-то был готов ради меня на все.
И самое страшное — лицо моего сына. Маленький мальчик, который тянет мне рисунок, корявый и яркий, с желтым солнцем в углу листа, а я говорю: «Отстань, не видишь, я занята». Как часто я была занята! Глупыми, ничтожными делами, которые казались мне тогда такими важными. Стирка, готовка, бесконечные разговоры по телефону с подругами, мыльные оперы. Все это было для меня важнее, чем его распахнутые глаза, полные любви и ожидания. Я не разглядела свою собственную вселенную, заключенную в этом маленьком человечке. Я отмахивалась от его поцелуев, стыдила за плохие оценки, сравнивала с более успешными детьми, растила его в вечном ощущении, что он недостаточно хорош. И вот теперь я видела все те шрамы, что мои слова оставили на его душе. Раны, которые он потом залечивал годами, пытаясь построить свою жизнь с грузом моей нелюбви. Это открытие было настолько невыносимым, что я, казалось, распадаюсь на части. Если бы я могла плакать, я бы залила слезами все это бескрайнее пространство. Но у меня не было глаз, не было слезных протоков, ничего из того, что могло бы дать выход этой агонии духа. Боль, не находя выхода, спрессовывалась во мне в черную дыру отчаяния.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.