Сергей Патрушев – Потонувший корабль. Штурвал на дне. Капитан и русалка (страница 1)

Потонувший корабль. Штурвал на дне. Капитан и русалка

Глава первая. Последняя вахта

Вода прибывала неумолимо. Она не врывалась бешеными потоками, не низвергалась водопадами сквозь пробоины, а поднималась исподволь, молчаливо, с жуткой неотвратимостью самой смерти. Она просачивалась сквозь переборки, лизала палубу, подкрадывалась к сердцу корабля — к его трюмам, где еще гудели, захлебываясь, последние насосы. Их вой был похож на предсмертный хрип огромного зверя, загнанного и смертельно раненого, но все еще цепляющегося за жизнь. Капитан стоял на мостике, сжимая штурвал, и чувствовал, как жизнь покидает не только его судно, но и его самого. Он отпустил команду. Приказ был отдан твердым, не допускающим возражений голосом, тем самым, которым он отдавал команды в самые страшные шторма, и люди подчинились ему в последний раз. Они смотрели на него, старые морские волки, с выражением, от которого у него сжималось сердце — не с ужасом перед надвигающейся гибелью, а с мучительным, невысказанным протестом. Они не хотели оставлять его. Они не хотели оставлять корабль.

Тишина, наступившая после того, как последняя шлюпка отвалила от борта и растворилась в серой пелене дождя, была оглушительной. Она была гуще, чем вода, заполнявшая трюм, и тяжелее свинцового неба, нависшего над мачтами. Он остался один. Один на тонущем корабле, который, как смертельно раненый левиафан, все глубже зарывался носом в пучину. Доски палубы под ногами дрожали мелкой, непрекращающейся дрожью, передавая ему каждое усилие умирающего остова. Штурвал в его руках был ледяным. Дерево, отполированное тысячами его собственных прикосновений за двадцать лет, теперь, казалось, вытягивало из его ладоней последнее тепло. Но он не разжимал пальцев. Это был его пост. Место, где капитан должен встретить свой конец. Он знал это всегда, с того самого дня, как впервые поднялся на этот мостик юным, восторженным помощником. Корабль не бросают, как бросают старую, изношенную одежду. Его принимают в свое сердце, срастаются с ним душой, и когда он умирает, часть души умирает вместе с ним. Та часть, которую уже невозможно вырвать, не истекая кровью.

Вода уже лизала основание мачты. Она была черной и маслянистой, как остывающая кровь. Капитан поднял голову и посмотрел на обвисшие, безжизненные паруса. Когда-то, под всеми парусами, на фордевинде, «Паллада» летела, как альбатрос, рассекая форштевнем волны, и пена за кормой вскипала белым флагом. Он помнил этот звук, ни с чем не сравнимый звук поющей воды и тугого, наполненного ветром полотна. Этот звук был музыкой его жизни. А теперь — лишь глухой плеск волн, лижущих гибнущее дерево, да скрип переборок, которые вот-вот лопнут под чудовищным давлением. Он крепче сжал штурвал. Как это произошло? Вопрос, на который у него не было ответа, бился в висках вместе с кровью. Шторм? Нет, шторм был жестоким, но не смертельным. «Паллада» переживала и не такие. Она была крепкой, как дуб, из которого ее построили, а ее капитан знал море, как собственное дыхание. Нет, что-то пошло не так. Что-то предательски, необъяснимо неправильно случилось в ту ночь, и теперь, стоя на краю гибели, он заставлял свою память прокручивать обратно всю цепочку событий. Он должен понять. Прежде чем уйти на дно, он должен понять, в какой момент он, старый морской волк, совершил ошибку.

Перед его мысленным взором проносились картины прошлого, яркие, как вспышки молний. Вот он, совсем еще мальчишка, впервые видит море. Не этот серый, холодный океан, бескрайний и равнодушный, а теплое, южное море, пахнущее солью, водорослями и рыбой. Он стоит на деревянном пирсе, босиком, чувствуя босыми ступнями нагретое солнцем, шершавое дерево, и смотрит, как рыбацкие баркасы, покачиваясь, уходят в сверкающую на солнце даль. Это было первое обещание, первый зов, который он услышал не ушами, а чем-то глубинным, что спало в его груди и внезапно проснулось. Он понял тогда, что другой жизни для него не будет. Не будет дома, уютно утопающего в зелени сада, не будет размеренных воскресных обедов в кругу семьи, не будет спокойной, предсказуемой старости. Будет только это — зов бескрайнего простора, соленый ветер в волосах и палуба, уходящая из-под ног.

Видение сменилось. Трюм корабля содрогнулся от глухого, протяжного стона, и палуба под ногами накренилась еще на несколько дюймов. Казалось, само судно просит его не вспоминать, не тратить последние мгновения на бесплодную рефлексию, а просто отпустить, как он отпустил свою команду. Но он не мог. Память держала его здесь крепче, чем швартовы, которыми корабль был привязан к причалу. Она нахлынула на него, как наступающая вода, и он захлебывался в ней.

Ему было пятнадцать, когда он ушел в море юнгой. Первый корабль, старая, рассохшаяся калоша, совершавшая каботажные рейсы, казался ему величественным фрегатом. Как же его тошнило в первые дни! Он помнил насмешки старых матросов, их грубые, но беззлобные шутки, помнил, как драил палубу до мозолей на ладонях, как учился вязать узлы, сбивая пальцы в кровь. И помнил первого капитана, сурового, молчаливого норвежца с лицом, изрезанным шрамами и морщинами, как старая навигационная карта. Капитан никогда не повышал голоса, но одного его взгляда было достаточно, чтобы самый отъявленный смутьян втягивал голову в плечи. Он учил его не по книгам, а сердцем. Учил чувствовать корабль, как живое существо. «Корабль, — говорил он, медленно прохаживаясь по мостику и покуривая свою вечную трубку, — это не кусок дерева и парусины. Это женщина. У нее есть душа, есть характер, есть капризы. Она может быть ласковой и послушной, а может — строптивой и своенравной. Чтобы понять ее, ты должен слушать ее дыхание, чувствовать биение ее сердца. Если ты полюбишь ее, она ответит тебе тем же. Она пронесет тебя через такие шторма, в которых устоит не каждый утес. Но если ты отнесешься к ней с холодным расчетом, как к бездушному механизму, она предаст тебя в самый неподходящий момент».

Старик учил его слушать скрип мачт, предсказывающий перемену ветра, читать облака, как раскрытую книгу, различать оттенки воды, говорящие о близости рифов или перемене течения. Он учил его искусству быть частью стихии, не противостоять ей, а договариваться. И он, мальчишка, впитывал эту науку, как сухая губка впитывает воду. С каждым днем он все больше и больше влюблялся в эту жизнь, полную лишений и опасностей, но вместе с тем невероятной, пьянящей свободы. Свободы, которую не знает человек на берегу.

Капитан переложил штурвал, рефлекторно, следуя движению волны, которой уже не было. Его руки двигались сами по себе, продолжая нести вахту даже на пороге вечности. Воспоминания текли дальше, сменяя друг друга, как кадры старой кинохроники. Его первое повышение, гордость, распиравшая грудь, когда он впервые сам встал за штурвал на ночной вахте. Его первая любовь — девушка из портового городка, глаза которой были синее, чем море в штиль. Она ждала его, провожала в рейсы, махала платком на пирсе, но он всегда знал, что его главная любовь — это море, и она это чувствовала. Она ушла, не дождавшись, и он не винил ее. Он винил себя. Вернее, не винил, а принимал как данность. Он был обручен с океаном, и этот брак не терпел измен.

Ему было тридцать, когда он впервые увидел «Палладу». Она стояла в сухом доке, и ее обнаженные шпангоуты напоминали ребра гигантского кита. Она была запущена, грязна, с облупившейся краской, но в ее линиях, в благородном изгибе форштевня, в стремительной высоте мачт было что-то, что заставило его сердце замереть. Он влюбился в нее с первого взгляда, как влюбляются в женщину, которую ждал всю жизнь. Он видел не старую, потрепанную жизнью развалину, а будущую королеву морей. Он знал, что у него не хватит денег, чтобы купить даже шлюпку, не говоря уже о целом барке. Но он знал и другое — этот корабль будет его.

Он продал все, что у него было. Он влез в невероятные долги, заложил душу дьяволу, как говорили его друзья, и сам встал к верстаку. Три года он жил и спал в этом сухом доке. Три года он своими руками перебирал каждую доску обшивки, менял прогнивший рангоут, конопатил, смолил, красил. Он знал на ощупь каждую заклепку, каждый шпангоут своего корабля. Его ладони загрубели, на них навечно отпечатались шрамы от стамески и вант. Но по мере того, как «Паллада» возрождалась, обретая форму и стать, росла и его душа. Он говорил с ней. По ночам, когда рабочие расходились, он сидел на ее борту, курил и рассказывал ей о морях, по которым они пойдут, о звездах, которые будут вести их, о штормах, которые они одолеют. Он дал ей имя — «Паллада», в честь Афины Паллады, богини мудрости и справедливой войны. Он верил, что она принесет им удачу. И она приносила.

Корабль под ним вздрогнул и издал звук, похожий на тихий стон. Носовая часть уже почти полностью погрузилась в воду, и бушприт, как указующий перст, указывал прямо в пучину. Волны с шипением перекатывались через бак. Время замедлилось, растягивая минуты в часы. Капитану казалось, что вся его жизнь проносится перед глазами не за одно мгновение, как говорят, а медленно, тягуче, позволяя рассмотреть каждую деталь. Он увидел их первый совместный выход в море. Сияющее солнце, свежий бриз и «Палладу», которая, словно сбросив с себя годы сна в доке, летела по волнам, как прекрасная дева, расправившая свои белоснежные одежды. Это был самый счастливый день в его жизни. Он стоял на этом самом мостике, у этого самого штурвала, и слезы счастья текли по его обветренным щекам, смешиваясь с солеными брызгами. Он не стыдился их. Он привел свою возлюбленную в ее родную стихию.