Сергей Патрушев – Машина времени (страница 2)

Итан оторвал взгляд от экрана осциллографа и посмотрел на голограмму. Он понял ее мысль. В их уравнениях не было параметра, задающего цель путешествия. Уравнения описывали лишь сам процесс возникновения «горловины», но не ее топологическую привязку к конкретному моменту времени. Это было подобно тому, как если бы они строили дверь, но понятия не имели, в какую стену дома она выходит. Дверь могла вести в любую комнату, а могла и просто в никуда, в пустоту между стенами.

– Это вопрос граничных условий, – медленно ответил он, формулируя мысль по мере ее рождения. – Согласно твоей теории резонанса, мы синхронизируем флуктуации. Но резонанс – это частота. Частота – это период. Период – это время. Мы не задаем координату, мы задаем частоту колебаний самого пространства-времени. И если эта частота совпадет с частотой какого-то события в прошлом, с его квантовым «эхом», оставленным в структуре вакуума… тогда дверь откроется именно туда. Мы настраиваем приемник на волну истории.

Лина кивнула, ее взгляд потеплел от того, что он так точно уловил суть ее невысказанного беспокойства. Она вновь повернулась к проекции и провела рукой над сенсорной панелью, меняя параметры модели. Ровная решетка пространства-времени на голограмме вдруг пошла рябью, словно от брошенного камня. Рябь эта не затухала, а, напротив, начинала усиливаться, концентрируясь в центре сферы. Возникало ощущение, что реальность в этом крошечном объеме начинает «кипеть», терять свою гладкость.

– Смотри, – тихо сказала Лина, указывая на центр возникающего возмущения. – Это не просто математика. Симулятор показывает, что при достижении пороговой энергии поляризации вакуума, причинность внутри объема нарушается. Будущие состояния системы начинают влиять на прошлые. Петля во времени замыкается сама на себя еще до того, как мы включили установку на полную мощность. Это похоже на то, как если бы эхо начинало звучать раньше, чем раздался крик.

Итан смотрел на пульсирующую аномалию на голограмме, и его охватывал тот благоговейный трепет, который, вероятно, испытывали первые физики-ядерщики, видя на примитивных осциллографах первые признаки цепной реакции. Они стояли на пороге создания того, что по определению не должно было существовать в классической вселенной – замкнутой времениподобной кривой. Математически это было допустимо, но физически всегда считалось чем-то вроде запретного плода, существующего лишь в мысленных экспериментах. А теперь этот плод начал обретать плоть в их лаборатории.

Они замолчали, глядя, как на голограмме, повинуясь лишь движению электронов в симуляторе, рождалась и умирала крошечная вселенная с искаженным временем. За стенами лаборатории шумел ветер, где-то далеко гудели первые утренние поезда, а здесь, в этом маленьком мире, залитом холодным светом экранов, двое людей пытались заглянуть за горизонт событий собственного существования, пытались сделать первый шаг туда, откуда никто и никогда не мог вернуться, потому что для этого шага еще не существовало самого понятия «обратно».

Глава третья. Первый сдвиг

День первого эксперимента наступил как-то буднично, без грома и молний, просто очередное утро, когда часы показали время включения. Итан Вэйс стоял у пульта управления, его пальцы машинально поглаживали холодную поверхность алюминиевой панели, а взгляд был прикован к показаниям датчиков температуры в криостате. Сверхпроводящие магниты вышли на рабочий режим ещё шесть часов назад, потребляя столько энергии, что на мгновение свет во всём районе моргнул, но сейчас система стабилизировалась, и лишь тонкое гудение трансформаторов напоминало о колоссальных силах, запертых в магнитном поле.

Лина сидела за своим терминалом, её лицо освещали десятки окон с графиками и спектрограммами. Она не смотрела на Итана, целиком погружённая в анализ фоновых шумов, в поисках тех едва уловимых отклонений, которые могли бы предвещать нештатную ситуацию. Её пальцы легко и быстро бегали по сенсорной клавиатуре, вызывая на экраны всё новые и новые параметры, и в этом движении чувствовалась та же сосредоточенность, с какой хирург изучает снимки перед сложнейшей операцией. Она говорила тихо, почти не разжимая губ, перечисляя Итану значения, которые он и сам видел, но нуждался в подтверждении, в том, чтобы её голос, её присутствие рядом превратило бездушные цифры в нечто осмысленное.

– Квантовая когерентность в рабочем объёме удерживается уже триста миллисекунд, – произнесла она, и в её тоне сквозило удивление, смешанное с удовлетворением. – Это в десять раз дольше, чем предсказывала модель. Вакуум ведёт себя более упорядоченно, чем мы смели предполагать. Словно сама пустота ждала этого момента, чтобы проявить свою скрытую структуру.

Итан на мгновение отвлёкся от своих приборов и посмотрел на неё. В её глазах, устремлённых на экран, горел тот самый огонь, который он видел впервые, когда она исправляла его уравнения у доски. Но теперь к этому огню примешивалось что-то ещё – тревога, возможно, или то особое чувство ответственности, которое возникает, когда творение рук и разума вот-вот оживёт и начнёт жить собственной жизнью. Он хотел что-то сказать, ободрить её или просто разделить с ней этот миг, но слова показались ненужными, даже кощунственными в этой напряжённой тишине, наполненной гудением машин и шелестом вентиляции.

Он перевёл взгляд на центральный монитор, где камера показывала сапфировую сферу внутри криостата. Она казалась неподвижной, вечной, как кусок горного хрусталя, замурованный во льду, но Итан знал, что сейчас внутри неё, в полной темноте и холоде, происходит нечто невообразимое. Сверхпроводящие контуры на её поверхности создавали поле чудовищной напряжённости, а лазерные импульсы, сжатые до фемтосекундных вспышек, вонзались в самый центр сферы, пытаясь расшевелить спящую бездну квантового вакуума. Он представил себе этот процесс не как физик, а как поэт: там, где ничего нет, где царит абсолютная пустота и абсолютный холод, человеческая воля пыталась заставить саму ткань реальности дрогнуть и пойти рябью.

– Начинаем наращивание мощности, – произнёс он вслух, скорее для самого себя, чем для Лины, и его рука легла на главный регулятор.

Гул трансформаторов изменил тональность, став выше и напряжённее. На экранах запрыгали графики, и Итан увидел, как линия энергопотребления резко поползла вверх, преодолевая заранее рассчитанные пороги. Лаборатория наполнилась ощущением нарастающего давления, словно они сидели внутри гигантского надувного шара, готового лопнуть в любую секунду. Он краем глаза заметил, как пальцы Лины вцепились в край стола, побелев от напряжения, но её лицо оставалось спокойным, даже отрешённым – она вся ушла в наблюдение, в анализ тех миллиардов процессов, которые сейчас проносились в недрах установки.

А потом это случилось.

Сначала он не поверил своим глазам. На экране, показывающем интерференционную картину внутри сферы, там, где всегда была ровная, невозмутимая рябь стоячих волн, вдруг возникла аномалия. Она не была похожа ни на один из дефектов, которые они моделировали. Это была не точка и не линия, а скорее провал, разрыв в самой структуре поля, чёрное пятно абсолютной пустоты, которое не отражало и не поглощало свет – оно просто не существовало в том же самом пространстве, что и окружающее его излучение.

– Итан… – голос Лины прозвучал хрипло, почти испуганно. – Посмотри на показания гравитометров.

Он перевёл взгляд на другой экран и замер. Стрелки, которые всегда стояли на нуле, фиксируя лишь микроскопические приливные колебания от Луны и Солнца, сейчас резко дёрнулись и зашкалили. Датчики, способные уловить изменение силы тяжести, сравнимое с падением песчинки на расстоянии километра, сходили с ума. В центре сапфировой сферы, в том самом месте, где интерферометр показывал чёрный провал, прямо сейчас рождалась гравитационная аномалия. Пространство-время в объёме меньше кубического сантиметра начало искривляться с силой, которую обычно создают звёзды.

Аномалия на экране пульсировала, то расширяясь, то сжимаясь, словно живое сердце, и в эти мгновения Итан с ужасающей ясностью осознал, что они сделали. Они не просто создали кротовую нору, не просто открыли окно в прошлое или будущее. Они заставили вакуум, саму основу мироздания, осознать свою внутреннюю структуру, свою скрытую способность к искажениям. Чёрное пятно на экране было не дефектом аппаратуры – это был взгляд в бездну, в ту первооснову реальности, где время теряет своё значение, а причина и следствие меняются местами.

Лина вскочила со своего места и подбежала к нему, вцепившись рукой в его плечо. Её пальцы дрожали, но голос звучал твёрдо, когда она заговорила, глядя на пульсирующую аномалию.

– Мы должны стабилизировать режим, – быстро зашептала она, словно боясь спугнуть хрупкое равновесие. – Резонанс захватывает всё новые моды колебаний вакуума. Если процесс станет лавинообразным, горловина может расшириться до макроскопических размеров, и тогда… я не знаю, что тогда. Мы даже не представляем, с какой стороны времени находится другой конец этого туннеля.

Итан кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Его руки сами потянулись к регуляторам, начиная медленно, миллиметр за миллиметром, снижать мощность лазеров, в то время как Лина лихорадочно вводила новые параметры в систему стабилизации поля. Аномалия на экране продолжала пульсировать, но теперь её пульсации стали реже, затухая, словно нехотя уступая человеческой воле. Чёрный провал съёживался, терял свою плотность, и наконец, спустя несколько бесконечно долгих секунд, интерференционная картина вновь стала ровной и невозмутимой, как будто ничего и не происходило.