Сергей Патрушев – Кровь вампира (страница 5)

Они были совершенно черными. Не темно-карими, не цвета горького шоколада, не расширенными на весь зрачок, а абсолютно, бесконечно черными. Два провала в пустоту, в которых не отражался свет лампы. В этих глазах не было белков, не было радужки, не было влажного блеска, присущего живому глазу. Это были окна в ничто, в межзвездное пространство, в сингулярность, где переставали действовать привычные законы. Но в самой глубине этих провалов, как далекие звезды в безлунную ночь, еще плясали, медленно угасая, золотые искры. Он посмотрел на Марка. Не сквозь него, как смотрели некоторые клиенты под воздействием других, менее экзотических веществ, а прямо в него, в саму его суть. Марк физически ощутил этот взгляд как прикосновение ледяных пальцев к обнаженному, трепещущему мозгу. Это было нарушением всех мыслимых границ, вторжением в самое интимное пространство личности. Марк почувствовал себя голым, прозрачным, читаемым, как открытая книга на незнакомом языке, которую, тем не менее, кто-то читает с пугающей легкостью. Это был взгляд существа, только что перешагнувшего порог, за которым заканчивается человеческая мораль, человеческая уязвимость и начинается голая, хищная воля к существованию.

Новообращенный вампир медленно, плавно, как в замедленной съемке или под водой, сел. Его движения были лишены инерции, свойственной людям и животным. Он не опирался на руки, не напрягал мышцы пресса и спины, не преодолевал силу тяжести. Он просто перетек из горизонтального положения в вертикальное, игнорируя гравитацию, как если бы его тело было не твердым объектом, а жидкостью или газом, меняющим форму по своей прихоти. Марк попятился, его рука дернулась к пистолету, но пальцы, онемевшие от ужаса, не слушались, став чужими, неуклюжими протезами. Анджей, или то, что им стало, медленно, с той же нечеловеческой плавностью, повернуло голову, разглядывая фабрику, лунный свет, застывшие чаны с химикатами, а затем снова уставилось на Марка. Его черные, безгубые губы растянулись в улыбке, обнажая ряды не удлинившихся клыков, как ожидал Марк по фильмам ужасов, а обычных, человеческих зубов. Слегка желтоватых, неровных, с плохо пролеченным кариесом на одном из моляров. Именно это обыденное, человеческое в нечеловеческом лице было самой страшной деталью. Оно говорило о том, что монстры не всегда выглядят как монстры, что они могут носить лица ваших соседей, ваших коллег, ваших случайных клиентов.

Он заговорил. Голос его не изменился — такой же тихий и шелестящий, бухгалтерский голос, но теперь он нес в себе странный, множественный обертон, как если бы говорили не одни голосовые связки, а сама грудная клетка резонировала в такт словам, добавляя к каждому звуку эхо из других, параллельных измерений.

— Спасибо, Гемоглобин. Ты свою часть сделки выполнил. Безупречно. Я не забуду этой услуги.

Он говорил медленно, смакуя слова, словно пробуя их на вкус в своем новом состоянии. Паузы между предложениями были чуть длиннее, чем обычно, как будто он привыкал к тому, как звучит его собственный голос.

— Деньги можешь оставить себе. Это твоя плата. Не за товар. За то, что был свидетелем. За то, что видел то, что не дано увидеть простым смертным.

Он встал. Ростом он казался выше, чем раньше, но Марк понимал, что это, скорее всего, иллюзия, вызванная страхом и тем, как изменилась осанка существа. Анджей-не-Анджей сделал шаг к нему — один-единственный, скользящий шаг, который, казалось, вообще не требовал участия мышц. Марк, наконец, справился с кобурой и выхватил пистолет. В замкнутом пространстве цеха лязг затвора, досылающего патрон в патронник, прозвучал как гром. Этот звук принес ему мгновенное, иллюзорное чувство контроля, напомнив о том, что он не просто жертва, что у него есть оружие, что он может защищаться.

— Стоять! Я вышибу тебе мозги! — голос Марка сорвался на фальцет, предательски дрогнув на последнем слове. Он сам не верил в то, что говорил. Он знал, что серебряных пуль у него нет. Он знал, что обычные пули, скорее всего, бесполезны против существа, которое только что пережило то, что пережил Анджей. Но ему нужно было сделать хоть что-то, сказать хоть что-то, чтобы не раствориться в этом парализующем ужасе.

Существо остановилось. Не из страха перед пистолетом — это было очевидно по его позе, по его улыбке, по тому, как расслабленно висели его руки вдоль тела. Оно остановилось из любопытства. Из того же холодного, исследовательского любопытства, с которым энтомолог разглядывает редкое насекомое, прежде чем наколоть его на булавку. Анджей склонил голову набок, как птица, изучающая интересный объект. Улыбка стала шире, обнажив десны — бледные, почти белые, без единого кровеносного сосуда.

— Ты не понимаешь своей роли, Марк, — он впервые назвал его по имени, и от этого Марку стало еще страшнее. — Ты думаешь, что ты перекуп. Ты думаешь, что ты посредник между вампирами и людьми. Но это не так. Ты — глашатай. Ты — тот, кто разнесет весть.

Он снова сделал паузу, и в этой паузе Марк услышал, как где-то в дальнем конце цеха, потревоженная шумом, пискнула крыса. Обычный, нормальный звук в мире, который только что перестал быть нормальным.

— Я не убью тебя, — продолжил Анджей. — Ты вернешься домой, пересчитаешь деньги, выпьешь свой обычный стакан виски, чтобы унять дрожь в руках. Ты примешь душ, попытаешься уснуть. И не сможешь. Потому что будешь гадать, кто я теперь. Зачем мне это было нужно. Был ли я человеком, который хотел стать вампиром, или я был вампиром, который почему-то стал человеком и захотел вернуться. Тебе будут сниться кошмары, в которых мои глаза смотрят на тебя из темноты. Ты будешь прокручивать в голове каждую деталь нашей встречи, пытаясь понять, что ты упустил. А потом ты расскажешь своим хозяевам. Тем, кто поставляет тебе эти ампулы. Ты расскажешь им, что их маленький кровавый бизнес — не более чем игрушка, песочница, в которой они копаются, пока настоящие игроки готовят партию. Настоящая война только начинается, Гемоглобин. И ты только что продал билет на нее.

Он замолчал, и тишина, наступившая после его слов, была хуже любого крика. Марк стоял с пистолетом в вытянутой руке, целясь в центр этой алебастровой маски, бывшей когда-то лицом бухгалтера Анджея. Рука дрожала. Пот заливал глаза. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.

— А теперь уходи, — сказал Анджей почти ласково, как говорят с напуганным ребенком. — У тебя есть фора, пока я решаю, не слишком ли громко урчит в моем новом желудке. Честно говоря, урчит довольно сильно. Так что не испытывай мою волю.

Последняя фраза, произнесенная этим обыденным, бухгалтерским голосом, этим шелестящим, спокойным тембром, сломала остатки самообладания Марка. Он выстрелил. Не целясь, не думая, просто нажал на спусковой крючок, повинуясь паническому импульсу. Грохот выстрела расколол тишину цеха, многократно отразившись от стен. Пуля с визгом ушла в потолок, выбив фонтан кирпичной крошки и ржавой пыли, которая медленно осела в свете лампы. Он не попал бы, даже если бы захотел — рука ходила ходуном, а ствол плясал в воздухе, выписывая замысловатые траектории.

Не дожидаясь реакции, не глядя, попал он или нет, Марк развернулся и побежал. Побежал так, как не бегал никогда в жизни. Спотыкаясь о куски арматуры, торчащие из бетонного пола, скользя по осколкам стекла, не разбирая дороги. Он бежал, ведомый только одним животным инстинктом — бежать как можно дальше от этого места, от этого существа, от этих черных глаз, в глубине которых еще плясали золотые искры. Он бежал, и его сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот разорвется. Легкие горели огнем, в боку закололо, но он не останавливался. Сзади не было слышно погони. Никто не летел за ним по воздуху, никто не преграждал путь, никто не хватал его за плечо ледяной рукой. Только тихий, шелестящий смех, который, казалось, раздавался не снаружи, не в акустике цеха, а внутри его собственной головы, прямо в мозгу, провожал его, пока он не выскочил через разбитое окно на улицу, в спасительную, грязную, человеческую ночь.

Он бежал до машины, не чувствуя ног, не замечая, как острые края оконной рамы расцарапали ему плечо. «БМВ» стояла там, где он ее оставил, в тени ржавого погрузчика. Он ввалился в салон, захлопнул дверь, заблокировал все замки и замер, прислушиваясь к тишине. Вокруг была обычная, ничем не примечательная ночь. Где-то вдалеке лаяла собака, шумел ветер в кронах деревьев, гудела линия электропередач. Обычные, нормальные, человеческие звуки. Никаких шелестящих голосов, никакого смеха в голове. Только тишина и его собственное сбившееся дыхание.

Он завел мотор, и только когда фабрика скрылась за поворотом, позволил себе остановиться на обочине и выдохнуть. Его трясло, как в лихорадке. Зубы стучали, пальцы, вцепившиеся в руль, побелели от напряжения. Деньги, лежащие в рюкзаке на соседнем сиденье, больше не грели. Они казались грязными, мечеными, проклятыми. Он только что продал кому-то не дозу удовольствия. Он продал билет на войну, о существовании которой даже не подозревал. И его только что назвали свидетелем. Глашатаем. Тем, кто разнесет весть. Плата за эту роль, судя по тому, что он видел в цеху, могла быть только одна. И она явно не измерялась в пачках евро, какими бы толстыми они ни были.