Сергей Патрушев – Горе от ума (страница 4)

Она встала. Движение было плавным, хищным, кошачьим. Кот Ницше на подоконнике дернул ухом, реагируя на смену атмосферного давления в комнате. — Пойдем на кухню, — сказала она. — Я сделаю нам чай. Эрл Грей. Без бергамота, потому что у тебя на него легкая гистаминовая реакция, хотя ты упорно это отрицаешь, считая свою аллергию метафорой неприятия буржуазности.

На кухне она двигалась уверенно. Достала тяжелый чугунный чайник, наполнила его фильтрованной водой. Сергей остался стоять в дверном проеме, чувствуя себя слоном в посудной лавке. Каждый предмет здесь имел свое место, каждый стык между столешницей и фартуком был герметичен. В его съемной однушке вещи имели свойство размножаться: книги стопками занимали пол, провода змеились по полу, на столе валялись распечатки кода. Там был хаос жизни. Здесь была музейная чистота смерти.

— Знаешь, что сказал мой папа, когда первый раз с тобой познакомился? — Мария включила плиту, голубое пламя газовой конфорки вспыхнуло почти беззвучно. — Он отвел меня в сторону и спросил: «Доченька, он здоров? Головой».

— Очень остроумный старик, — процедил Сергей. — Бывший военный снабженец. Человек, чья высшая духовная практика — это взятка начальнику склада ГСМ. Конечно, для него человек, цитирующий Канта, выглядит как симптом шизофрении.

— Не трогай моего отца, — голос Марии стал стальным. Пламя отражалось в ее глазах. — Да, он простой. Да, он считает, что лучший отдых — это шашлык на даче. Но он ни разу в жизни не заставил маму плакать от того, что ей слишком сложно с ним разговаривать. Понимаешь? Сложность — это не признак ума, Сережа. Часто это просто панцирь. Броня. Способ спрятаться от самого простого чувства — потребности в другом человеке. Ты боишься близости больше, чем черной дыры в центре Млечного Пути. Потому что черную дыру можно рассчитать. А женщину, которая хочет просто помолчать рядом, держась за руки, — нельзя.

Чайник начал тихонько подвывать. Сергей закрыл глаза. Она била точно в цель. Она была права. Его интеллектуализация всего сущего была защитным механизмом аутиста, запертого в теле взрослого мужчины. Мир людей был для него слишком громким, слишком быстрым, слишком непредсказуемым. Космос подчинялся законам термодинамики. Люди подчинялись гормональным всплескам и дурному настроению. Чтобы выжить среди людей, он построил вокруг себя лабиринт из слов. Умных, сложных, красивых слов. И теперь сам не мог найти оттуда выход.

— Что ты хочешь, чтобы я сказал? — тихо спросил он. — Я люблю тебя. Вот. Три слова. Без контекста. Я люблю тебя.

Мария выключила газ. Она взяла заварочный чайник, согрела его кипятком, насыпала сухие черные листья. Запах бергамота, вопреки ее словам, все же поплыл по кухне — дорогой, густой, успокаивающий. Она стояла спиной к нему, ее плечи были напряжены.

— Я хочу, чтобы ты пришел в субботу в ГУМ, — сказала она, не оборачиваясь. — Там открылся новый корнер парфюмерии. Вышел фланкёр Chanel. Хочу флакон. Тот самый, синий. Стоит сорок тысяч. Я хочу, чтобы ты пошел, купил его, принес мне и сказал: «Это тебе, потому что ты пахнешь, как дом, в который хочется возвращаться». И всё. Никаких лекций о химии эфирных масел альдегидов.

— Сорок тысяч за спирт с отдушкой? — вырвалось у Сергея. — Маш, это абсурд. Это маркетинговая наценка за бренд. Мы могли бы на эти деньги съездить…

— Замолчи, — она резко обернулась. Лицо ее исказилось, стало некрасивым, злым. — Просто замолчи. Бога ради, просто заткнись на одну минуту. Ты вообще слышишь себя? Ты слышишь, как ты убиваешь всё живое своими анализами? Я женщина. Я хочу глупую синюю бутылочку. Я хочу чувствовать себя женщиной, ради которой совершают иррациональные поступки. А я живу с ходячей диссертацией. С функцией f(x), где x — это моя потребность, а результат всегда равен нулю, потому что аргумент признан экономически неэффективным.

Она достала из шкафчика две белые фарфоровые чашки. Руки ее слегка дрожали. — Я устала, Сережа, — продолжила она уже тише, глухо. — Я очень устала быть экспонатом в твоем личном музее философии. Я не хочу быть музой мыслителя. Я хочу быть бабочкой, которую мальчик поймал сачком и держит в кулаке, боясь сжать слишком сильно, чтобы не помять пыльцу. А ты… ты препарируешь меня иглами. Раскладываешь на стеклышке. И удивляешься, почему мои крылья больше не трепещут.

Она поставила чашки на стол. Разлила чай. Пар поднимался ровными столбиками. — Я звонила маме сегодня, — сказала Мария, садясь за стол напротив него. — Рассказывала про нас. Мама плачет. Она говорит: «Машенька, он хороший мальчик, умный. Но жить нужно с мужем, а не с профессором. Муж греет спину ночью. Профессор требует, чтобы ты законспектировала главу из учебника анатомии перед сном».

Сергей взял свою чашку. Фарфор обжигал пальцы. Чай был слишком горячим, как и этот разговор. Он сделал глоток. Горечь обожгла язык. — Я могу измениться, — прошептал он. — Я попробую. Я буду… проще.

Мария посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. Так энтомолог смотрит на редкий вид насекомого, пытаясь определить, опасен ли он. — Нет, — покачала она головой. — Не сможешь. И дело не в том, что ты плохой. Дело в том, что ты настоящий. Ты — это ты. Со всеми своими спектральными анализами и экзистенциальными кризисами по утрам. Ты не сможешь перестать думать. Это твой метаболизм. Проблема в том, что мой метаболизм этого не выдерживает. Я задыхаюсь. Вакуум твоего интеллекта вытягивает из меня воздух простых желаний.

Она допила чай одним большим глотком, даже не поморщившись от температуры. Поставила чашку. Звук тонкого фарфора о дубовую столешницу прозвучал как выстрел стартового пистолета.

— Я поеду к Ленке, — сказала она, вставая. — Переночую у нее. Нам надо дистанцироваться. Посмотреть на структуру наших отношений со стороны. Провести аудит чувств.

При слове «аудит» Сергея передернуло. Даже уходя от него, она говорила на языке корпоративных презентаций. — Не надо аудита, — он тоже встал. — Маш, пожалуйста. Давай просто посмотрим тупой сериал. Закажем ужасную жирную пиццу. Я не буду анализировать состав пепперони. Я обещаю. Мы будем просто жрать пластиковый сыр и смотреть, как люди ругаются в реалити-шоу. Хочешь?

В ее глазах на долю секунды мелькнуло сомнение. Та самая девочка с лекции в парке Горького, которой хотелось чего-то необъяснимого. Но потом она вздохнула. Вздох был глубоким, окончательным. Словно кто-то выпустил воздух из проткнутого шарика.

— Это звучит еще хуже, Сереж, — тихо сказала она. — Твой поход в макдак выглядит как социальный эксперимент. Твои объятия ощущаются как замер артериального давления. С тобой невозможно просто жить. С тобой можно только учиться. А я окончила школу. Я хочу диплом. Я хочу выйти в жизнь.

Она прошла в коридор. Открыла встроенный шкаф-купе. Стали видны ряды одинаковых вешалок с одеждой приглушенных, природных оттенков. Ни одного кричащего цвета. Жизнь должна быть экологичной, сдержанной, пастельной.

Сергей стоял посреди кухни, сжимая в руках остывающую чашку. Он слышал, как щелкает молния на ее чемодане на колесиках. Чемодан стоил дороже, чем вся техника в его квартире. Порядок должен быть во всем.

Хлопнула входная дверь. Спустя минуту замок провернулся снова. Мария вернулась. Она стояла на пороге кухни, уже одетая в кашемировое пальто жемчужного цвета. Сумка известного французского бренда висела на плече.

— Я забыла сказать главное, — произнесла она. Ее голос снова стал ровным, профессионально-бархатным. Тем самым голосом, которым она убеждала клиентов покупать свитера из викуньи за тысячу евро. — Дело не в синей бутылочке. И не в деньгах. Деньги — это просто ресурс. Дело в том, что вчера умер мой дедушка. Отец мамы. Инфаркт. Поздно вечером. Мама позвонила утром.

Сергей окаменел. Воздух мгновенно вышел из легких. — Господи, Маша… Почему ты молчишь? Почему мы… Тебе нужна поддержка. Куда я смотрю? Я идиот. Прости. Мы никуда не едем. Я еду с тобой к маме. Прямо сейчас.

Он шагнул к ней, собираясь обнять. Попытаться забрать часть ее боли физической близостью. Мария сделала полшага назад, уклоняясь от его рук. Легкая гримаса отвращения — мимолетная, почти незаметная для обычного человека, но Сергей ловил такие микровыражения инстинктивно — пробежала по ее лицу.

— Не надо, — отрезала она. — Не смей использовать смерть моего деда, чтобы спасти наш союз. Это низко. Дедушку похоронят завтра. Мама справится, она сильная. Она не одна, там толпа родственников с салатами и водкой. Всё нормально. Речь шла не об этом.

— А о чем?! — крикнул Сергей, впервые за долгое время теряя контроль. — О чем, Маша?! Ты приходишь ко мне в день своего рождения и говоришь, что умираешь от скуки рядом со мной, когда у тебя только что скончался близкий человек! Чего ты от меня хочешь?!

— Я хотела, — она посмотрела ему прямо в глаза, и в ее взгляде не было ничего, кроме холодной пустоты московского ноября, — чтобы ты заметил. Сам. Без моих подсказок. Чтобы ты увидел, что у меня красные глаза. Не потому, что я резала лук на кухне, а потому, что я плакала в ванной полчаса назад. Чтобы ты отложил свои чертовы таблицы KPI и космические теории. Чтобы ты подошел, взял меня за руку и спросил: «Что случилось, родная? Кто тебя обидел?». А ты сидел и решал уравнение кота.