Сергей Патрушев – Черновик преступления 2 (страница 3)

Парк встретил ее тишиной, той особенной, ватной тишиной, которая бывает только глубокой осенью, когда птицы уже улетели, насекомые исчезли до весны, а люди предпочитают не выходить на улицу без особой необходимости.

Днём здесь было людно, шумно, суетливо: студенты срезали путь между корпусами, преподаватели прогуливались с портфелями, набитыми бумагами, мамы с колясками сидели на лавочках у пруда, кормили уток, обсуждали последние новости. Сейчас же аллея была пуста, абсолютно, неестественно пуста, и лишь вдалеке, у самого моста, где аллея делала пологий изгиб и терялась в зарослях ивняка, темнел неподвижный силуэт человека. Алиса замедлила шаг, инстинктивно нащупала в сумке телефон, но не вытащила его, а лишь сжала в руке, готовая в любой момент набрать номер.

Силуэт был неподвижен, как изваяние. Мужчина? Женщина? В полумраке, в этом призрачном свете далеких фонарей, разобрать было невозможно. Человек стоял, слегка наклонившись, словно разглядывал что-то под ногами, что-то, находившееся у самого края воды.

Она шла и смотрела, не отрываясь, боясь упустить малейшее движение, малейший признак того, что человек заметил ее присутствие. Расстояние между ними сокращалось с каждым шагом. Двести метров, сто пятьдесят, сто. Когда до моста оставалось метров двадцать, человек вдруг выпрямился, отступил на шаг от края и поднял с земли лопату — самую обычную садовую лопату с коротким черенком, какие продаются в любом хозяйственном магазине и стоят сущие копейки. Алиса остановилась, чувствуя, как внутри все сжимается в тугой узел.

Человек держал лопату уверенно, привычно, так, как держат инструмент, которым пользовались много раз. Он оглянулся по сторонам — и Алиса, сама не понимая, что делает, отступила в тень раскидистого куста, слившись с ветвями, став частью ночного пейзажа, частью темноты, которую никто не потрудится разглядывать. Сердце забилось где-то в горле, гулко, неровно, отдаваясь в ушах. В этот момент фонарь на мосту, тот самый, что не горел уже несколько месяцев, вдруг вспыхнул, мигнул, словно раздумывая, стоит ли ему разгораться, и залил пространство вокруг моста неровным, желтоватым светом, в котором все предметы приобрели резкие, почти графические очертания.

Теперь она видела его отчетливо. Мужчина, лет тридцати пяти — сорока, невысокий, но плотный, коренастый, в темной куртке с капюшоном, натянутым на голову так глубоко, что лица почти не было видно, и темных брюках, заправленных в высокие ботинки. На руках — тканевые перчатки. Белые, хлопковые, такие, какие используют рабочие на стройке или криминалисты, заметающие следы. В нескольких метрах от него, у самого края воды, там, где земля была особенно влажной и податливой, зияла неглубокая яма, аккуратно вырытая у корней старой ивы, той самой ивы, чьи длинные, гибкие ветви свисали до самой земли, создавая вокруг своего ствола естественный шатер, скрывающий от посторонних глаз все, что происходило под ним. Рядом с ямой лежало что-то бесформенное, завернутое в темную ткань или плотный полиэтилен, и это что-то имело размеры небольшой картонной коробки из-под обуви.

Мужчина наклонился, поднял сверток — Алиса видела, как напряглись его руки, как он перенес вес тела на левую ногу, — и опустил его в яму с той бережностью, с какой опускают в могилу нечто одновременно хрупкое и страшное. Затем он заработал лопатой, быстро, ритмично, засыпая яму землей, и каждый удар лопаты о землю отдавался в ушах Алисы глухим, утробным стуком, похожим на удары сердца.

Алиса стояла, окаменев. Ей следовало уйти. Ей следовало бежать, не оглядываясь, выскочить из парка, позвонить в полицию, сделать что угодно, только не стоять здесь, в кустах, глядя, как незнакомец закапывает что-то в университетском парке, в пятистах метрах от общежития, в котором она жила, в ста метрах от тропинки, по которой она ходила каждый день. Но ноги словно приросли к земле, налились свинцом, перестали слушаться.

Она смотрела на его движения, на то, как спокойно и методично он разравнивает землю, как притаптывает ее ногой, как затем наклоняется и прикрывает свежий холмик опавшими листьями, рассыпая их в художественном беспорядке, который, на первый взгляд, ничем не отличался от естественного ковра листвы, покрывавшего весь парк. Опытной рукой. Так, будто делал это уже не раз. Так, будто для него это было не преступление, а обычная, рутинная работа, которую нужно выполнить быстро и качественно.

Закончив, мужчина выпрямился, отряхнул перчатки друг о друга, и этот жест, такой обыденный, такой бытовой, показался Алисе самым страшным из всего, что она видела за последние полчаса. Он подхватил лопату и огляделся, внимательно, неторопливо, как оглядывается человек, который знает, что за ним наблюдают, но не может определить, откуда именно. Его взгляд скользнул по кустам, по аллее, по мосту, на мгновение задержался на том месте, где стояла Алиса, — и она увидела его лицо. Обычное, ничем не примечательное, с плотно сжатыми губами, глубокими складками вокруг рта, тяжелыми веками и темными, почти черными глазами, которые в неверном свете фонаря казались двумя бездонными провалами.

Он не заметил ее — или сделал вид, что не заметил, что было еще страшнее, потому что в таком случае он сознательно решил оставить ее в живых, свидетеля, который не должен был существовать. Затем он повернулся и пошел прочь, в сторону корпуса Б, неся лопату на плече, как несут знамя, и его фигура, постепенно уменьшаясь, растворилась в темноте, оставив после себя лишь запах свежей земли и едва уловимый след на мокрой траве.

Алиса выждала, пока его шаги не стихли, и выдохнула. Ноги подкашивались, и она опустилась на корточки, прижалась спиной к стволу куста и несколько минут сидела так, слушая собственное дыхание, которое постепенно выравнивалось, но так и не стало ровным до конца. Перед глазами стояла картина: белые перчатки, методичные движения, свежий холмик, прикрытый листьями, и лопата, покачивающаяся на плече уходящего человека. И слова, найденные час назад в учебнике: «Перчатки — хлопок, сжечь после».

Она медленно поднялась и, повинуясь какому-то необъяснимому импульсу, одновременно пугающему и непреодолимому, подошла к тому месту, где только что работал незнакомец. Земля под ногами была влажной и рыхлой, пропитанной ночной сыростью, и каждый шаг оставлял в ней глубокий след. В воздухе пахло сыростью, прелыми листьями и чем-то еще, чем-то едва уловимым, сладковатым и тошнотворным одновременно, что Алиса не могла идентифицировать, но что заставило ее желудок сжаться в холодный комок.

Она опустилась на корточки у холмика, протянула руку и осторожно, словно прикасаясь к чему-то ядовитому, отодвинула несколько листьев. Земля была свежей, темной, с вкраплениями мелких корешков и камешков. Рядом, наполовину втоптанная в грязь, валялась пуговица. Маленькая, перламутровая, с двумя аккуратными дырочками, через которые были продеты остатки белой нити. Алиса подняла ее, поднесла к свету, и пуговица вспыхнула в луче фонаря холодным, перламутровым блеском, переливающимся всеми цветами радуги. Она не была похожа на мужскую — слишком изящная, слишком изысканная, явно от женской блузки или кофты, возможно, от той самой, которую носила какая-то студентка, возвращавшаяся вечером через парк к общежитию №4.

Она спрятала пуговицу в нагрудный карман куртки, рядом с блокнотом, и достала телефон. Время на экране показывало 22:34. Алиса открыла приложение с картой, отметила геолокацию, сделала скриншот и несколько фотографий места, стараясь не использовать вспышку, чтобы не привлекать внимание случайных прохожих, которых, впрочем, в парке не было. Снимки получались темными, почти неразличимыми, на них угадывались лишь смутные контуры ивы, берега и моста, но ей было нужно не качество, а фиксация факта, подтверждение того, что она действительно была здесь, действительно видела то, что видела. Затем она вытащила блокнот и, стоя над холмиком, записала, сверяясь с картой:

«22:34. Университетский парк, восточный берег пруда, 15 метров от моста, под старой ивой. Мужчина, т/м 35–40, рост ок. 172–175, темная куртка с капюшоном, белые х/б перчатки. Закапывал сверток (размер коробки из-под обуви), обернутый в темный полиэтилен. Действия уверенные, методичные. Лопата садовая, короткий черенок. Направление ухода — к корпусу Б. Пуговица перламутровая, женская, найдена у свежей земли».

Она остановилась и, поколебавшись, добавила:

«Совпадает с листком: перчатки, место, время, объект. Началось».

Последнее слово она подчеркнула двумя чертами, как подчеркивала все, что казалось ей важным, значимым, заслуживающим особого внимания. Потом убрала блокнот, подняла воротник куртки и, не оглядываясь, пошла к общежитию. Шла быстро, но не бежала, понимая, что бег в темном парке привлек бы больше внимания, чем спокойная ходьба.

В кулаке она сжимала телефон с набранным номером службы спасения, оставалось только нажать кнопку вызова, но она не нажала. Что она скажет? «Я видела, как человек закапывал что-то в парке»? Это не преступление, во всяком случае, не доказанное преступление. «Я нашла листок с планом убийства»? Это не доказательство, а лишь обрывок бумаги, который мог быть написан кем угодно и по какому угодно поводу. «У меня плохое предчувствие»? Этого недостаточно, этого никогда не бывает достаточно. Нужно больше. Нужны факты, детали, связь между листком и тем, что она видела, между словами и действиями, между планом и его исполнением. Алиса не доверяла предчувствиям — только записям, только фактам, только цепочкам, которые можно проследить до конца, до самого последнего звена.