Сергей Патрушев – Чародейка зимнего леса (страница 8)

Но Мирра вспомнила Дарена. Вспомнила белок, спящих на чердаке. Вспомнила старого зайца, который так доверял ей. И она не позволила этой силе поглотить себя. Вместо этого она сделала то, на что не была способна ни одна стихия в отдельности. Она соединила их. Она сплела нить чистой огненной квинтэссенции с нитью ледяной, глубинной воды, которую тянула из-под земли. Две противоположности, два извечных врага встретились в её ладонях. И от этой встречи родилось нечто третье.

С неба, которое ещё минуту назад было безоблачным, вдруг хлынул дождь. Но это был не обычный дождь. Он был холодным, как лёд, и в то же время светящимся, пронизанным золотистыми искрами. Каждая капля, падая на землю, шипела, словно заключая в себе и воду, и огонь одновременно. Дождь обрушился на горящий лес сплошной стеной, и там, где он касался пламени, не было пара, не было шипения. Было лишь тихое, почти благоговейное угасание. Огонь не боролся. Он принимал этот дождь как дар, как долгожданное утоление жажды. Он ложился, сворачивался, уступал. Чёрный дым начал редеть, превращаясь в белёсый туман. Гул пожара стихал, сменяясь тишиной, в которой слышен был только ровный, успокаивающий шум ливня.

Мирра стояла в центре поляны, раскинув руки, и по её щекам текли слёзы. Она не знала, сколько времени прошло. Мгновение или вечность. Но когда она открыла глаза, пожара больше не было. Был мокрый, дымящийся, чёрный от копоти лес. Обгоревшие стволы, уродливо торчащие из луж. Пахло мокрой золой и озоном, как после сильной грозы. И было тихо. Так тихо, что она слышала стук собственного сердца.

— Мирра!

Голос Дарена вырвал её из оцепенения. Она обернулась и увидела его. Он бежал к ней, перепрыгивая через упавшие ветки, и лицо его было белее снега. За ним, осторожно ступая по лужам, семенили белки и ковылял старый заяц. Они не убежали. Они ждали её. Дарен добежал до неё и схватил в охапку, прижал к себе так крепко, что у неё затрещали рёбра. Он дрожал всем телом.

— Ты жива, — шептал он, зарываясь лицом в её мокрые, пахнущие дымом волосы. — Жива. Я видел, как ты стояла в огне. Я думал, что потерял тебя. Что это было? Как ты это сделала?

Мирра прижалась к нему, чувствуя, как её оставляет чудовищное напряжение, и на смену ему приходит безмерная, свинцовая усталость.

— Я не знаю, — честно ответила она. — Я просто… поговорила с ними. С огнём и с водой. Я попросила их о перемирии. И они услышали.

Дарен отстранился и посмотрел ей в глаза. В его взгляде был не страх, а бесконечное, потрясённое восхищение.

— Ты не просто чародейка, — сказал он. — Ты… ты что-то гораздо большее. Я видел магов при дворах королей. Я видел жрецов, возносящих молитвы своим богам. Но никто из них не мог сделать того, что сделала ты. Ты повелела стихиями, Мирра. Ты остановила лесной пожар.

— Я не повелевала, — покачала она головой. — Я просила. В этом всё дело.

Она подняла руку и посмотрела на свою ладонь. Та была чистой, без единого ожога. Но Мирра чувствовала — что-то изменилось. Она, сама того не желая, вобрала в себя часть той первозданной силы, к которой прикоснулась. Огненная квинтэссенция, «Алое сердце», как она мысленно назвала её, и ледяная суть глубин, «Хрустальный покой», слились где-то внутри неё, уравновешивая друг друга. Она чувствовала их присутствие как два новых чувства. Как если бы она обрела способность видеть тепло и холод так же ясно, как свет и тень.

Последствия этого открытия не заставили себя ждать. Вернувшись в дом, который чудом не пострадал — дождь остановил огонь буквально в полусотне шагов от крыльца, — Мирра заперлась в Святилище Стихий. Дарен, понимая, что ей нужно побыть одной, не мешал. Только принёс ей тёплого отвара и кусок хлеба, оставив у двери. Она просидела там до глубокой ночи, изучая то новое, что в ней поселилось.

Она взяла венецианский флакон — тот самый, что подарил ей Дарен — и попыталась повторить опыт. Она вспомнила чувство прикосновения к огненной сути и попыталась воспроизвести его в миниатюре, над свечой. Это было неизмеримо легче, чем в первый раз. Маленький язычок пламени на фитиле дрогнул, вытянулся и вдруг отделился от свечи, превратившись в крошечную, с ноготок размером, алую каплю, которая повисла в воздухе. Она была горячей, но не обжигала. Она пульсировала, словно живое сердце. Мирра осторожно направила её во флакон и заткнула пробкой. Теперь у неё была квинтэссенция огня — «Алое сердце». Она знала, что эта субстанция может дать тепло в лютый мороз, может зажечь самый сырой хворост, а может — при неосторожном обращении — испепелить дом дотла.

Затем она обратилась ко второму дару. Она наполнила миску водой из родника и склонилась над ней, вспоминая тот глубинный, ледяной холод, который она призвала из недр земли. Она снова зашептала, но теперь это был не разговор с водой, а скорее извлечение урока из собственной памяти. Вода в миске начала кристаллизоваться не с краёв, а изнутри. В центре её возник крошечный кристалл чистейшего льда, который рос, распускаясь, словно цветок, пока вся вода не превратилась в единый, идеально прозрачный ледяной шар. От него шёл такой холод, что воздух в лаборатории заискрился инеем. Но ледяной шар не таял, даже когда Мирра брала его в руки. Она поняла, что это — квинтэссенция холода, «Хрустальный покой». И эта субстанция могла сохранять продукты свежими неделями, могла охладить лихорадящего больного, а могла — она чувствовала это — сковать целое озеро ледяным панцирем.

Но самое поразительное произошло, когда она, повинуясь внезапному импульсу, взяла флакон с «Алым сердцем» и поднесла его к ледяному шару. Две квинтэссенции, соприкоснувшись через стекло и воздух, не вступили в борьбу. Они начали кружиться. Вокруг флакона и ледяного шара возникло мерцающее поле, в котором жар и холод уравновешивали друг друга, создавая зону идеального, комфортного тепла. Это было решение. Ключ к тому, чтобы использовать эти силы безопасно. Она поняла, что магия огня и льда — это не две разные магии. Это две стороны одной медали. И она, Мирра, была той точкой, в которой они встречались и примирялись.

Она вышла из лаборатории на рассвете, усталая, но просветлённая. Дарен ждал её у окна, не сомкнув глаз за всю ночь. Он поднялся ей навстречу, и она просто кивнула, улыбнувшись.

— Я научилась, — сказала она. — Я научилась держать в руках огонь и лёд. И они не враждуют.

— Это опасный дар, — тихо сказал Дарен. — Но я знаю, что ты справишься. Ты — самая сильная душа, которую я встречал. И я всегда буду рядом.

Мирра подошла к нему и положила голову ему на грудь. За окнами, над чёрным, выжженным лесом, занимался новый день. Птицы, пережившие катастрофу, начинали робкую перекличку. Жизнь возвращалась. И Мирра знала, что отныне её уединённая алхимия перестала быть просто искусством исцеления и превращений. Она стала магией стихий. А сама она — их хранительницей.

Глава шестая. Кубики судьбы и карты предвиденья

Пепелище зарастало быстро, как это всегда бывает после лесных пожаров. Природа, словно устыдившись своей недавней ярости, торопилась залечить раны зелёной пеной молодой поросли. Уже через несколько недель чёрная, мёртвая земля покрылась нежным ковром кипрея, чьи лиловые цветы колыхались на ветру, будто флаги победившей жизни. На обугленных стволах проклюнулись робкие зелёные побеги. Звери, разбежавшиеся в день пожара, постепенно возвращались в свои норы и дупла. Дымный запах выветрился, уступив место аромату влажной земли, грибов и разогретой солнцем хвои.

В доме Мирры тоже наступил период обновления. После событий, едва не стоивших лесу гибели, она стала иначе смотреть на свой дар. Раньше она считала себя просто травницей, которой повезло наткнуться на древние секреты. Теперь же, держа в руках «Алое сердце» и «Хрустальный покой», видя, как они мирно уживаются в её Святилище Стихий, она понимала, что стала кем-то большим. Она стала мостом между силами, которые сама природа предназначила для вечной вражды. Это знание приносило не только гордость, но и глубокую, почтительную тревогу. Она чувствовала, что за такой дар придётся платить. И плата эта, скорее всего, будет высока.

Дарен, видя её задумчивость, старался развеять мрачные тучи в её душе. Он стал ещё внимательнее и нежнее, словно боялся, что однажды она просто растворится в своих стихиях, уйдя туда, куда ему нет дороги. Он окружил её теплом и заботой, но Мирра чувствовала, что даже его любви недостаточно, чтобы утолить её новую, странную жажду. Это была жажда не власти, а понимания. Она управляла огнём и льдом, она исцеляла смертельные раны, она говорила с животными и деревьями. Но чем больше она узнавала о мире, тем больше понимала, как много остаётся сокрытым. Она видела настоящее, она могла менять его своей алхимией. Но она не видела будущего. А именно будущее, его тёмные, неразгаданные тропы, всё чаще снилось ей по ночам.

Однажды, когда лето уже начало клониться к осени, а ночи стали длиннее и холоднее, Мирра сидела в Святилище Стихий, перебирая старые записи. Она искала рецепт укрепляющего бальзама, который когда-то нацарапала угольком на берёзовом срезе, и наткнулась на свёрток, о котором почти забыла. Это был тот самый кусок выцветшего бархата, в который Дарен заворачивал арагонский травник. Она хотела отложить его в сторону, но вдруг заметила, что бархатной. Между двумя слоями ткани что-то было вшито. Что-то твёрдое и плоское. Она осторожно распорола край костяной иглой и извлекла на свет предмет, который заставил её сердце забиться быстрее.