Сергей Патрушев – Академия проклятых. Ректор под прикрытием (страница 1)
Сергей Патрушев
Академия проклятых. Ректор под прикрытием
Глава 1. Пепел на ветру
Запах гари, казалось, преследовал её, как неумолимый, бесплотный призрак, чьи ледяные пальцы невидимой удавкой обвивались вокруг шеи, сжимая горло до хрипоты и не позволяя сделать полный, глубокий вдох, и Эвис с холодящим душу, всепоглощающим ужасом понимала, что теперь этот запах навсегда станет неотъемлемой частью её самой — не просто смутным, постепенно тускнеющим воспоминанием о пережитой трагедии, но и неким незримым, выжженным на самой её сути клеймом, которое будет сопровождать её до конца отмеренных дней, как бы отчаянно ни старалась стереть его из памяти.
Даже сейчас, когда старый дом, в котором она выросла и была счастлива, остался далеко позади, за чёрным, непроницаемым провалом ночного леса, за холмами, усеянными остывающими, ещё тлеющими углями, за извилистой, холодной рекой, которую она перешла вброд, отчаянно цепляясь за скользкие, покрытые тиной камни, этот запах не отпускал её, впитываясь в расширенные от страха поры кожи, смешиваясь с едким потом, засохшей кровью и дорожной грязью, превращаясь в тошнотворный, приторный аромат безысходного отчаяния. Она бежала, не разбирая дороги, ведомая лишь животным инстинктом выживания, хотя босые ноги давно превратились в сплошное месиво из пульсирующей боли, нечеловеческой усталости и кровоточащих ссадин, а легкие горели так, будто она сама проглотила то самое адское пламя, которое сожрало её детство, оставив после себя лишь горький вкус потери на губах и всепоглощающую пустоту где-то глубоко внутри.
Ветви низко нависающих деревьев безжалостно хлестали по лицу, оставляя на бледных щеках длинные багровые полосы, острые, словно ножи, сучки царапали худые плечи, а подол некогда белоснежной ночной рубашки, и без того разорванный в клочья, постоянно цеплялся за выступающие из земли корни и колючий сухостой, но она почти не замечала этих мелких ран, потому что вся её воля была сосредоточена на одной-единственной, жизненно важной цели —бежать без оглядки так быстро, как только позволяли ослабевшие от первобытного ужаса и перенапряжения ноги.
Каждый судорожный вдох отдавался в груди надсадным, свистящим хрипом, похожим на предсмертный стон раненого, загнанного охотниками зверя, а перед глазами, несмотря на непроглядную ночную темноту, стояла одна и та же картина, яркая, словно выжженная калёным железом на внутренней стороне век: мать, вскинувшая руки в последнем, полном отчаяния жесте, чтобы создать перед дочерью стену из ревущего огня, отделившую Эвис от безжалостных преследователей и отец, чей голос, удивительно спокойный и твёрдый, прозвучал сквозь грохот пламени, как тихая молитва: «Беги, Эвис. И никогда не оглядывайся».
Она оглянулась, потому что человек так устроен, что его всегда тянет посмотреть в глаза собственной трагедии, даже если это причиняет невыносимую, разрывающую душу боль. На вершине далёкого холма, там, где когда-то стоял их старый, увитый зелёным плющом дом с покосившейся черепичной крышей и вечно скрипучими деревянными ставнями, теперь клубился огромный, зловещий столб дыма, подсвечённый снизу алым, пульсирующим светом, словно бьющееся сердце какого-то чудовищного, мифического зверя, пожирающего всё живое на своем пути.
Этот столб был похож на грязное, расползающееся пятно на бархатном предрассветном небе, усеянном холодными, равнодушными звездами, которые мерцали так, словно им не было никакого дела до того, что внизу, на земле, рушится целый мир, и это безразличие вселенной ранило сильнее, чем все физические страдания вместе взятые. Эвис заставила себя отвернуться, и это стоило ей неимоверных, почти сверхчеловеческих усилий, потому что каждая клеточка её измученного тела кричала о том, чтобы остаться, принять смерть вместе с ними, но холодный, расчетливый разум, прорывавшийся сквозь пелену горя, шептал: «Ради них нельзя».
Её босые, израненные ноги скользили по влажной от утренней росы траве, оставляя на серебристой поверхности едва заметные следы, которые к рассвету, она отчаянно надеялась, исчезнут под первыми теплыми лучами солнца, а густая кровь из глубокого пореза на ноге стекала вниз, смешиваясь с чёрной грязью и превращаясь в тёмную, липкую жижу, но она не останавливалась, потому что остановиться означало умереть, а умереть она не имела права. Только не после того, как они пожертвовали всем, что у них было, ради неё, только не после того, как мать отдала свою жизнь, чтобы выиграть для неё несколько драгоценных секунд форы, только не после того, как отец улыбнулся ей на прощание той самой нежной, ободряющей улыбкой, которой встречал её каждый вечер, когда она прибегала из сада с охапкой полевых цветов. Она должна была жить ради них.
Обвинение, прозвучавшее из уст инквизиторов, было ложью, чудовищной, нелепой, чудовищно сфабрикованной ложью, созданной теми, кто никогда не знал её семью, не говорил с ними и не хотел знать правды. Проклятия, запретная магия, сговор с тёмными силами — все эти слова звучали как абсурдная выдумка, рождённая в воспаленном мозгу того, кто отчаянно искал виноватых, чтобы отвести подозрения от самого себя и успокоить разъяренную толпу. Её отец, Эдрик, был целителем — тихим, замкнутым человеком, который всю свою жизнь провёл, изучая свойства целебных трав и безвозмездно леча крестьян в округе от всех болезней, какие только можно вообразить.
Он никогда не брал платы с бедных, отдавал последние запасы лекарств тем, кто нуждался в них больше, и никогда, ни единого раза в жизни, не произнес ни одного слова, которое можно было бы счесть магическим заклинанием. Мать, Лианна, была артефактором — женщиной, создававшей простые амулеты для защиты скота от мора и дома от молний, незамысловатые вещицы, которые продавались на местных ярмарках за медяки. Они были добрыми, мирными людьми, и сама мысль о том, что они могли плести зловещие проклятия, казалась Эвис настолько абсурдной, что она не могла даже осмыслить её до конца.
Но Инквизиция пришла не за правдой, она пришла за ними, движимая слепой, фанатичной яростью и неутолимой жаждой крови, умело замаскированной под благочестие и заботу о духовной чистоте. Им нужен был козёл отпущения, виновный в неурожае, поразившем их край, в таинственной болезни, косившей скот, в череде смертей новорождённых, и кто-то должен был понести наказание, чтобы толпа успокоилась и вернулась к своим повседневным заботам. Выбор пал на семью, жившую слишком уединенно, хранившую слишком много старых, пыльных книг и говорившую шёпотом о вещах, которые не следовало произносить вслух в эти тёмные времена, когда любое неосторожное слово могло привести на костер. Они были удобной, беззащитной мишенью и это делало их виновными.
Эвис споткнулась о выступающий из-под земли корень и упала, больно ударившись коленом об острый камень, спрятавшийся под толстым слоем прелых листьев и слезы брызнули из глаз, горячие и солёные, но она сжала зубы, подавив крик, готовый вырваться из груди, потому что тишина теперь была её единственным союзником. Погоня могла быть совсем близко, и любой звук мог выдать её с головой, а стражи Короны, сопровождавшие инквизиторов, не остановятся, пока не найдут её, пока не раздавят последний росток этой семьи, которую они объявили вне закона. «Дочь обязательно пойдет по их стопам», — услышала она обрывок фразы, брошенной кем-то из них, когда дом уже догорал, и эти слова врезались в её память, как осколок стекла. — «Сжечь всё, чтобы и корня не осталось». Она была этим корнем, последним корнем семьи, которую они хотели вырвать из этого мира, и осознание этого факта наполняло её одновременно ужасом и странной, мрачной решимостью.
Лес постепенно редел, уступая место каменистым склонам, поросшим чахлым кустарником, и вскоре Эвис вышла на тропу, ведущую вниз, в долину, где, как она помнила по рассказам отца, проходил главный тракт, соединявший северные провинции с центром. Где-то там, внизу, лежала дорога, по которой днём и ночью шли караваны, грохотали повозки, брели нищие и странники, и если она выйдет на неё в таком виде, её тут же заметят, остановят, спросят, кто она и откуда, а она не сможет соврать достаточно убедительно, потому что ложь никогда не была её сильной стороной. Но и оставаться в лесу было нельзя — к рассвету ищейки возьмут след, и тогда всё будет кончено. Ей нужно было затеряться, стать невидимой, раствориться в толпе, исчезнуть так, словно её никогда не существовало, но для этого требовалось чудо, а чудеса в этом мире давно не случались.
Она опустилась на землю, обхватив колени руками, и попыталась думать, несмотря на усталость, путавшую мысли и превращавшую голову в звенящую пустоту. Ей было шестнадцать лет, у неё не было ни денег, ни документов, ни друзей, готовых укрыть её в трудную минуту, а все, кого она знала, жили в деревне, которая с ужасом смотрела, как горел их дом, и ни одна живая душа не протянула бы ей руки помощи, потому что страх перед Инквизицией был сильнее любых человеческих привязанностей. Никто не рискнет своей жизнью ради неё, и она не могла их винить, потому что понимала: каждый заботится о себе, когда на кону стоит голова.