Сергей Панкратиус – Тринадцатый этаж. Возвращение в Эдем (страница 39)

И именно отсюда возникает зло. Не как самостоятельная субстанция, не как второе онтологическое начало рядом с Богом, а как следствие разделённого зрения. Зло — это не самостоятельная сущность. Это видение того, что просто есть, из позиции центра, который отделил себя от целого. Пока есть отдельное «я», есть и «не-я». Пока есть «не-я», возможно враждебное, страшное, угрожающее, чужое. Пока мир переживается как «не-я», возможно причинение вреда, убийство, присвоение, страх, борьба. Но если центр исчезает, если человек снова перестаёт быть точкой, противопоставленной полю, тогда сама почва для зла исчезает. Не потому, что кто-то отдельно уничтожил зло как вещь, а потому, что исчезло то видение, внутри которого оно существовало.

Именно поэтому тьма в Писании так часто оказывается лучшим образом зла. Тьма не существует как самостоятельная сущность, у неё нет начала и своей природы. Она лишь — отсутствие света. Стоит появиться свету, тьма не умирает как враг, а просто исчезает как отсутствие. Зло в этом смысле подобно тьме. Оно не имеет собственной окончательной онтологии. Оно существует в режиме разделённого восприятия. Стоит прийти свету целостного видения — и зло начинает исчезать не как убитый противник, а как исчерпанная иллюзия.

Вот почему в фильме конец старого мира есть одновременно и конец мира зла. Не просто потому, что «плохой персонаж» побеждён. А потому, что сам эон разделённого восприятия подходит к концу. Мир, где всё строилось вокруг центра, вокруг автономного «я», вокруг отдельного субъекта, противопоставленного миру, — этот мир уходит. И вместе с ним уходит сама сцена, на которой зло было основным способом видеть.

Здесь особенно важно остановиться на фигуре Дэвида. Потому что именно она удерживает один из самых трудных и глубоких смыслов фильма. На кинематографическом уровне нам кажется, будто есть Дуглас и есть Дэвид, и в конце один как будто заменяет другого. Но если читать фильм до конца, выясняется нечто более радикальное: мы вообще не знаем Дэвида в его изначальном виде. Мы не видим его напрямую. Он остаётся скрытым. Мы знаем о нём только через следствия, через отражения, через тех, кто с ним связан. И в этом смысле он очень точно напоминает библейский принцип: Бога нельзя увидеть непосредственно, но можно судить о Нём через Его явления, через то, как Он отражается в мире, через то, что от Него приходит. А сам фильм нам показывает другую истину: Бога нельзя увидеть и познать, но Богом можно БЫТЬ!!!

При этом Джейн приходит именно от Дэвида, говорит от него, несёт его весть, несёт его отношение, но не исчерпывает его. Это тоже очень важно. Она не просто «вместо него». Она связана с ним так, что их нельзя жёстко разорвать. И в этой связности Дэвид остаётся источником, а Джейн — живым обращением источника к нижнему миру.

Но самое важное раскрывается в финале. Когда Дуглас оказывается в мире 1, он не получает новое тело и не становится кем-то другим. Он оказывается тем же самым. Его лицо, его форма, его личностная непрерывность сохранены. И вот тут рождается поразительное понимание: значит, Дэвид всегда был Дугласом, а Дуглас всегда был Дэвидом. Не в смысле грубого тождества двух биографий, а в смысле того, что образ и подобие были полными с самого начала. Нижний человек не был чем-то отдельным от своего творца. Он всегда был его чистым выражением, но не знал этого внутри старого века.

Это одна из самых сильных мыслей всей книги. Человек никогда не был собой в изолированном смысле. Он всегда был своим Творцом, явленным в форме, но жил в эпохе, где эта истина была заслонена центром восприятия. Пока действует эон разделения на добро и зло, пока работает отдельное «я», человек воспринимает себя как отдельную самость. Но в новом веке это знание станет не умозрительным, а опытным. То, что прежде было благой вестью, чернилами, словом, намёком, указанием, станет переживаемым фактом бытия.

Отсюда и возникает важнейшее следствие: так называемый «злой Дэвид» не является злым в онтологическом смысле. Это особенно трудно принять старому восприятию, и потому это надо говорить очень осторожно, но честно. Бог никогда не меняется. Ветхозаветный «злой» Бог и Новозаветный «добрый» Бог в Иисусе Христе –это не два разных Бога, а один и тот же! Меняется видение человека на Бога. В раю Бог был тем же, каким остался и после падения. После вкушения яблока раздора (разделения) изменился не Бог, а взгляд Адама. Сначала Адам общался с Ним, потом начал прятаться. Это не Бог стал иным. Это Адам начал видеть целое как разделённое. Целостный Бог разложился в его восприятии на добро и зло. Но Бог от этого не стал двойственным. Двойственным стало человеческое видение.

И здесь действительно вспоминается слово пророка Исаии: «Я образую свет и творю тьму, делаю мир и произвожу бедствия». Эти слова так часто хотят смягчить, потому что старому религиозному сознанию трудно допустить, что Бог — источник всего, а не только того, что мы одобряем как добро. Но конец века сего и есть момент, когда это придётся услышать. Не для оправдания жестокости, а для выхода за пределы детского взгляда разделения, в котором Бог будто бы отвечает только за приятное, а всё остальное существует само по себе. Пора уже увидеть, что детей не приносит аист, а у зла не может быть собственного источника, потому что это бы создавало иной источник чем Бог и ставило бы их противниками…

И здесь же вспоминается Иов — тот праведник, у которого было отнято всё: дети, имущество, здоровье, положение, покой. В книге Иова сатана не действует автономно вне Бога. Он приходит и получает пределы дозволенного. Эта сцена как раз и показывает то, что старому восприятию почти невыносимо: даже зло в истории не существует как самостоятельное, независимое царство. Оно включено в более глубокий замысел, который не равен нашему моральному комфорту.

Но это можно понять только если выйти из разделённого восприятия. Как вдох и выдох не являются добром и злом, а составляют единое дыхание, так и рождение и смерть, восход и падение, конец старого и начало нового не являются онтологически двумя враждующими сущностями. Они составляют единый процесс жизни. Пока мы смотрим из точки, мы называем одно добром, другое злом. Когда мы смотрим из целого, становится видно, что это одна и та же великая динамика бытия.

Вот почему в фильме так называемое «зло» оказывается необходимо для перехода. Если бы не погиб Фуллер (если бы не был распят Иисус), не начался бы путь раскрытия. Если бы не был доведён до предела Дэвид в своём тёмном проявлении (не было явлено зло (дракон, зверь, антихрист) во время апокалипсиса), не открылась бы полнота нового века. Если бы не совершилось это «зло» в кавычках, не произошёл бы переход. Это не значит, что надо любить насилие или благословлять страдание как бытовое явление. Это значит, что на уровне целого даже разрушительные события оказываются включены в процесс рождения нового.

И потому архетип зла в этой книге нужно понять не как второе начало рядом с Богом, а как тень разделённого восприятия. Бог остаётся «Я Есть», а не «Я Добрый в противоположность злому». Он просто есть. Он во всём. И именно об этом апостол Павел говорит одной из своих сильнейших формул: Бог и Отец всех, Который над всеми, и через всех, и во всех. Если это так, тогда Бог и над злом, и через зло, и внутри того, что воспринимается как зло из точки зрения падшего эона. А значит, зло — не сущность, а эффект точки зрения.

Это не отменяет страдание внутри старого мира. Но меняет его прочтение. Страдание внутри старого эона реально для точки. Реально для «я малого». Реально для центра, который отделил себя от целого. Но по мере конца этого века приходит не просто наказание за зло и не просто торжество добра над злом в моральном смысле. Приходит раскрытие целого. И тогда злой Бог исчезает не потому, что Бог изменился, а потому что изменился взгляд на Него. Кончается век познания добра и зла — и начинается век целостного видения.

В этом свете финальная сцена фильма становится одной из самых радикальных благих вестей. Не просто Дуглас «получил лучшую жизнь». Не просто герой награждён за испытания. Нет. В новом веке открывается, что он всегда был своим Творцом в образе и подобии, но не знал этого. И точно так же это касается не только Дугласа. В предельной перспективе нового века все окажутся в мире 1. Все окажутся внутри большей полноты. Не только праведные по старым меркам. Не только те, кто «правильно верил». Не только те, кто сумел создать о себе хорошую моральную биографию внутри эона добра и зла. Потому что сами эти ярлыки относятся к старому веку восприятия.

Это чрезвычайно важный момент. Личность при этом не исчезает. Фильм очень точно показывает воскресение не как растворение в безликом свете, а как сохранение памяти, формы, лица. Дуглас входит в мир 1 собой. И это означает, что воскресение здесь не против личности, а через личность. Старый центр восприятия исчезает, но лицо не уничтожается. Иллюзия автономного «я» уходит, но человек не превращается в ничто. Напротив, он впервые узнаёт себя как подлинное выражение того, кем был всегда в Боге, в «глазах Бога». Слова «вы боги есть» наконец то будут прочитаны не недоумевающим умом, а узнаю́щим сердцем…