Сергей Орлов – Восхождение Морна. Том 6 (страница 16)
Третье: Туров. Кондрат наверняка будет на приёме, потому что пропустить ужин с «высоким гостем» для человека его положения означало бы публично расписаться в том, что он больше не игрок, а значит, мне нужно было успеть поговорить с ним до отъезда.
Туров уезжал, и его физическое присутствие в Сечи переставало быть моей крышей, но связи и имя никуда не девались, и если предложить ему долю в торговле ингредиентами через Жилина, то рекомендация из благодеяния превращалась во взаимовыгодную сделку, а Кондрат Туров был из тех людей, которые уважали выгоду куда больше, чем просьбы.
Я затянул пояс, проверил, как сидел нож на голени, и посмотрел на себя в мутное зеркало, которое Надя повесила в коридоре «для приличия» и которым пользовался, кажется, только Сизый, причём исключительно для того, чтобы проверить, не выпало ли перо из хохолка.
Из зеркала на меня смотрел семнадцатилетний парень с серьёзными глазами и лицом, которое за четыре месяца в Сечи успело загрубеть, обветриться и потерять тот столичный лоск, который и без того был довольно условным.
Пока далековато от грозного аристократа, зато от прежнего Артёма Морна, избалованного наследника, который прогуливал тренировки и считал главной проблемой в жизни выбор между двумя сортами вина за ужином, тоже мало что осталось. Тот мальчишка практически не владел магией, а этот владел тремя стихиями, имел в подчинении людей, готовых по его слову вышибить любую дверь в городе, и смотрел так, что взрослые мужики отводили глаза первыми.
В целом… красавчик!
— Братан! — голос Сизого донёсся снизу. — Братан, ты чё там, помер? Уже без пяти семь! Серафима ждать не будет, она ж тебя заморозит!
— Иду.
Я сбежал по лестнице, подхватил плащ с крючка у двери и вышел на улицу, где Сизый уже переминался с лапы на лапу, подпрыгивая от нетерпения.
— Кстати, — химера зашагал рядом, — а ты знаешь, что про сегодняшний приём на рынке такое болтают? Говорят, комендант кого-то важного принимает, чуть ли не из самой столицы, и что на ужин подадут настоящего жареного кабана, а не ту тушёную дрянь, которой обычно кормят в его резиденции. Кабана, братан! Целого! Представляешь⁈
— Сизый, мы идём на переговоры, а не набивать себе пузо.
— А одно другому не мешает! Между переговорами можно и закусить! Я, между прочим, с утра ничего не ел, если не считать тех двух булок, которые Варька принесла, но это не считается, потому что они были маленькие!
Он продолжал рассуждать о кабане, булках и несправедливости мироустройства, в котором химерам вечно достаются порции «как для воробья, а не для боевого товарища», всю дорогу до Академии, где нас ждала Серафима.
Она стояла у каменного столба ворот, прямая, в платье такого бледно-голубого цвета, что в сумерках оно казалось белым, и даже издалека было видно, что к вечеру она готовилась куда тщательнее, чем хотела бы признать. При виде меня она чуть склонила голову, при виде Сизого слегка приподняла бровь, а при виде того, как Сизый попытался отвесить ей комплимент, начинавшийся со слов «ого, морозилка, ты сегодня…», температура упала так резко, что у химеры на клюве выступил иней, а окончание комплимента замёрзло где-то на полпути между горлом и языком.
— Идём, — сказала она.
И мы пошли…
Кучера я нанял ещё днём, потому что вести Серафиму в платье пешком через половину Сечи было бы свинством даже по местным меркам, а местные мерки, надо сказать, располагались где-то в районе дна Чёрного моря. Экипаж был так себе, единственный в Сечи, который можно было назвать приличным, но Серафима села молча, без комментариев, что по её шкале оценок означало примерно «сойдёт».
Верхний город встретил нас непривычной тишиной после вечного гула Нижнего квартала и усиленными патрулями стражи, которые стояли на каждом перекрёстке и провожали проезжающих такими взглядами, будто каждый из них лично подозревался в покушении на коменданта.
Мы остановились у резиденции Гнедича, которая светилась огнями. В окнах горели магические светильники, видимо извлечённые из какого-то дальнего чулана специально для торжественного случая, потому что половина из них мигала, треть горела вполнакала, а один, над парадной дверью, издавал тонкий писк, от которого у Сизого дёрнулось ухо.
Я вышел первым, подал руку Серафиме, и она приняла её молча, коснувшись моих пальцев на секунду дольше, чем требовалось, после чего немедленно отвернулась, делая вид, что разглядывает фасад резиденции с архитектурным интересом, которого тот заслуживал примерно так же, как Сизый заслуживал звания мастера тишины и сдержанности.
До ворот резиденции оставалось шагов двадцать, когда из-за поворота главной улицы донёсся стук копыт, далёкий, но ритмичный и уверенный, такой, какой бывает у лошадей, которых ведут профессиональные наездники, а не у разболтанных деревенских кляч, привыкших плестись в собственном темпе.
Следом накатил скрип колёс, тяжёлых, обитых железом, звон упряжи, а потом чей-то резкий окрик, от которого стражники у ворот резиденции вытянулись по стойке смирно так быстро, будто им в спины воткнули по раскалённому пруту.
Я обернулся.
По главной улице Верхнего города, в свете факелов и мигающих магических фонарей, двигался кортеж, при виде которого я остановился, потому что такие кортежи в Сечи не появлялись примерно никогда.
Шестеро верховых в тёмно-синих плащах с серебряной окантовкой, по трое спереди и сзади, держали строй с той выученной, небрежной точностью, которая отличала профессиональную охрану от ряженых наёмников. Между ними катила карета, чёрная, лакированная, явно столичной работы, из тех, что строят на заказ для людей, которым важно, чтобы даже колёса их экипажа намекали на то, сколько денег у хозяина.
У каждого верхового на поясе висел меч, и рукояти поблёскивали в свете факелов с тем ленивым, сытым блеском, который бывает только у оружия, которым пользуются регулярно, а не таскают на поясе для красоты.
Карета проехала мимо нас, покачиваясь на рессорах, и в тот момент, когда она поравнялась с ближайшим фонарём, свет упал на дверцу, и я увидел герб.
Знакомый герб. Слишком знакомый, потому что Артём видел его каждый день первые семнадцать лет этой жизни: на стенах родового поместья, на знамёнах в парадном зале, на перстне отца, на документах, которые приносили на подпись и даже на ошейниках охотничьих собак.
Герб дома Морнов.
Карета остановилась у ворот резиденции, где стражники уже суетились, распахивая створки с той лихорадочной поспешностью, которая бывает только у людей, не ожидавших таких гостей и теперь отчаянно пытающихся сделать вид, что всё идёт по плану.
Комендант тоже не ожидал прибытия таких гостей. Это было видно по тому, как из дверей резиденции выкатилась грузная фигура в парадном мундире, застёгнутом криво, с салфеткой, всё ещё торчащей из-за воротника, и начала спускаться по ступеням с той суматошной торопливостью, которую человек, привыкший контролировать каждое своё движение, демонстрирует только тогда, когда ситуация вышла далеко за пределы его контроля.
Дверца кареты открылась, и из неё вышли двое. Даже в сумерках, даже на расстоянии, я узнал обоих мгновенно, потому что некоторые люди отпечатываются в памяти так, что никакое расстояние и никакие сумерки не смогут помешать их узнать.
Серафима рядом со мной замерла.
— Артём…
— Вижу, — тихо сказал я, не отрывая взгляда от кареты.
Вечер, который я так тщательно планировал, только что перевернулся с ног на голову, так как я совершенно не понимал, что эти двое здесь забыли…
Глава 6
Последний шанс
Кондрат стоял перед зеркалом и завязывал шнурки камзола, привычно, на ощупь, потому что смотрел не на собственное отражение, а сквозь него, туда, где вместо обшарпанной стены гостевой комнаты при резиденции коменданта маячило лицо младшего брата.
Фрол опять дурил.
Хотя «дурил» было, пожалуй, слишком мягким словом для того, что происходило с младшим братом после того, как Морн вытащил из его ядра паразита. Тело парня восстанавливалось, ядро затягивалось, лекари кивали и говорили правильные слова про «положительную динамику», но сам Фрол, тот Фрол, которого Кондрат знал всю жизнь, упрямый, громкий, лезущий в каждую щель, куда-то исчез. На его месте остался человек, который сидел у окна, смотрел в стену и отвечал на вопросы односложно, будто каждое слово стоило ему усилия, на которое он не хотел тратиться.
Ехать в столицу он отказался, спокойно, без объяснений, и Кондрат, который за двадцать пять лет научился ломать любое сопротивление, впервые в жизни стоял перед человеком, которого невозможно было ни заставить, ни уговорить, потому что сломанную ногу можно срастить, разорванное ядро залечить, но когда человек перестаёт хотеть, никакая сила в мире не поможет, хоть ты архимагов со всей Империи свези.
Кондрат затянул последний шнурок и посмотрел на свои руки. Широкие ладони с набитыми костяшками и белым шрамом поперёк пальцев. Руки, которые долгие годы делали всё, чтобы Фрол был в безопасности. Руки, которые за эти годы убили больше людей, чем Кондрат хотел бы помнить, и каждый раз по одной и той же причине: потому что кто-то стоял между ним и тем, что он должен был защитить.