Сергей Орлов – Восхождение Морна. Том 5 (страница 35)

И вот именно это меня совершенно не устраивало.

Потапыч был идеальным партнёром для разминки и абсолютно бесполезным партнёром для роста, потому что Маша доверяла ему настолько, что перестала бояться. Медведь не причинит ей вреда, она понимала это каждой клеточкой своего тела, и поэтому упражнение превратилось в ритуал, который только выглядел как тренировка, но ничего при этом не тренировал. Щит, который не боится ударов, потому что знает, что удары ненастоящие — это не щит, а декорация.

Поэтому я дал ей десять минут на разминку, после чего принял решение, которое было правильным с точки зрения тренерского опыта и откровенно жестоким с точки зрения всего остального.

— Достаточно. Потапыч, заканчивай.

Медведь послушно убрал лапу. Маша выдохнула, вытерла лоб рукавом и посмотрела на меня, ожидая следующего упражнения.

— Потапыч, отойди к Грише, пожалуйста.

Маша замерла. Потапыч тоже. Медведь посмотрел на меня, потом на хозяйку, потом снова на меня, и в его маленьких глазках, утонувших в складках бурой шерсти, читалось примерно следующее: «Я тебя понял, двуногий, но мне это не нравится, и я хочу, чтобы ты об этом знал».

Однако он всё равно послушался, развернулся и потопал к Грише, который при виде приближающейся туши невольно сделал полшага назад. Потапыч улёгся рядом с ним, положил морду на лапы и уставился на Машу, не мигая, всем своим видом давая понять, что он здесь, он рядом, и если что-то пойдёт не так, он нахлобучит любого, кто сделает больно его хозяйке.

Маша стояла передо мной и смотрела на свои ноги так, будто надеялась провалиться сквозь землю. Без Потапыча рядом она словно уменьшилась на два размера, и руки, которые обычно лежали на медвежьей шерсти, теперь сжимались в кулаки вдоль тела, не находя себе места.

— Павел, подойди сюда.

Он подошёл, по пути нервно вытирая пот со лба тыльной стороной ладони.

— Сейчас вы будете работать вместе. Павел, ты бьёшь. Маша, ты принимаешь удары и терпишь.

Две секунды тишины. Потом оба посмотрели на меня, и хотя лица у них выражали одно и то же — «вы шутите, правда?». Только вот причины были совершенно разные.

— За что? — Павел нервно покосился на Потапыча, который уже поднял голову и навострил уши. — Я же… он же меня… Господин Морн, этот медведь меня прикончит!

— Не прикончит. Потапыч — воспитанный мишка, — сказал я, хотя взгляд, которым Потапыч буравил Павла, говорил ровно об обратном. — Маша, дыши спокойнее. Никто не собирается тебя калечить.

Но девушку мои слова совершенно не успокоили. Она стояла, вцепившись взглядом в собственные ноги, и по всему её телу было видно, что внутри уже раскручивается та самая спираль паники, которую я пытался размотать последние недели.

И глядя на неё, я подумал, что, возможно, допустил ошибку.

Расчёт с Потапычем казался верным: медведь мягко давит лапой, Маша привыкает принимать давление, страх постепенно отступает. Разумный план, пошаговый, без лишнего стресса. Только вот Маша слишком быстро перестала бояться Потапыча, и не потому что научилась терпеть удары, а потому что поняла — медведь никогда не причинит ей настоящей боли. Он её любит, она это чувствует через связь, и каждый толчок его лапы она принимала с тем же спокойствием, с каким принимают почёсывание за ухом.

По сути, Потапыч из тренировочного инструмента превратился в обезболивающее. Только вот со временем организм привык, доза перестала действовать, а без неё боль возвращалась в полном объёме. И если продолжать в том же духе, Маша так и останется девочкой, которая может терпеть медвежьи тычки и будет впадать в панику от всего остального.

Значит, пришло время менять подход к тренировкам.

— Магией не пользуемся, — уточнил я. — Обычные тычки, вполсилы. Павел, бьёшь в плечо или в корпус, открытой ладонью, не кулаком. Маша, ты стоишь и принимаешь. Не уворачиваешься, не закрываешься, не убегаешь. Просто стоишь.

Маша открыла рот, и я увидел, как на её губах формируется привычное «может быть, не надо…», но она проглотила слова, не дав им вырваться, и вместо этого только стиснула зубы.

Умница девочка.

— Начинайте.

Павел посмотрел на Машу. Посмотрел на Потапыча, который лежал рядом с Гришей и смотрел на него так, будто прикидывал, с какой стороны начать того жевать. Потом перевёл взгляд на меня.

— М-может, не надо…? — дрожащим голосом сказал он.

Забавно. Фразу, которую Маша удержала в себе, за неё произнёс Павел. Только у неё причиной был страх получить удар, а у него — страх получить по шее от медведя.

— Бей, сказал!

Он вздохнул, отвёл руку и коснулся Машиного плеча открытой ладонью. Именно коснулся, потому что назвать это ударом не повернулся бы язык даже у самого снисходительного судьи. Если бы на плече Маши сидел комар, он бы даже не прервал свою трапезу, а только презрительно покосился на Павла и продолжил пить.

При этом Маша всё равно вздрогнула и отшатнулась на полшага, будто её хорошенько приложили.

— Ещё раз, — сказал я. — Чуть сильнее.

Павел снова посмотрел на Потапыча. Медведь уже приподнялся на передних лапах, и Гриша рядом с ним заметно напрягся, хотя держать медведя ему никто не поручал, да и не смог бы он этого сделать при всём желании.

— Бей!

Павел сглотнул, нервно дёрнул плечом, собрался с духом и ударил чуть крепче. На этот раз это уже напоминало удар, пусть и в исполнении человека, который мысленно уже писал завещание.

Маша снова вздрогнула, но на этот раз осталась стоять на месте. Глаза блестели, нижняя губа прикушена, руки по швам сжаты в кулачки, и всё тело натянуто, как струна, готовая лопнуть от одного лишнего прикосновения.

Потапыч рванулся с места. Гриша, стоявший рядом, отлетел в сторону, как пустой мешок, даже не успев понять, что произошло, а медведь уже преодолел половину расстояния до Маши.

— Потапыч, стоять! — рявкнул я.

Медведь затормозил, взрыв когтями глину, и уставился на меня. В маленьких глазках плескалась ярость, и на секунду я не был уверен, что команда сработает.

Но сработала.

Я подошёл к нему, медленно, не торопясь, давая ему время привыкнуть к тому, что я рядом и что я не угроза. Присел на корточки, положил ладонь на широкую тёплую морду и почувствовал, как под моими пальцами подрагивают мышцы, готовые в любой момент снова броситься вперёд. Потапыч заворчал, глухо и низко, но голову не отдёрнул, и я погладил его между глаз, там, где шерсть была короткой и мягкой, как у щенка.

— Послушай меня, мишка, — сказал я тихо, потому что на зверей нельзя давить криком, если хочешь, чтобы они тебя поняли, а не просто испугались. — Я знаю, что ты её любишь. Знаю, что хочешь её защитить. Но именно поэтому тебе нужно сейчас сидеть на месте и смотреть, потому что если она не научится принимать удары без тебя, однажды тебя рядом не окажется, и тогда ей будет по-настоящему плохо. Понимаешь? Не сейчас плохо, а потом. И по-настоящему.

Потапыч смотрел на меня, и я не знаю, сколько из моих слов он разобрал, но что-то он понял, потому что ворчание стихло, и напряжение начало медленно уходить из его тела, как воздух из проколотого мяча. Он перевёл взгляд на Машу, которая стояла в двадцати шагах и смотрела на нас со слезами в глазах, но всё же не звала его на помощь.

Потапыч тяжело фыркнул, обдав мне лицо горячим дыханием, которое пахло мёдом, после чего развернулся и потопал обратно на своё место. Улёгся, положил морду на лапы и продолжил следить за хозяйкой, давая понять каждым граммом своей медвежьей туши, что он здесь, он всё видит и его терпение не бесконечно.

Я поднялся с корточек и поймал себя на мысли, что фамильяры иногда понимают больше, чем люди. Половина моих бойцов не уловила бы сути с первого раза, а медведь уловил: не полез, не заупрямился, просто принял и отошёл. Хороший мишка. Умный мишка. Надо будет принести ему мёда вечером, заслужил.

— Павел, продолжаем, — сказал я, подходя обратно к ним. — Маша, дыши. Вдох через нос, выдох через рот. Не зажимайся.

Третий удар. Четвёртый. Пятый. Павел постепенно перестал коситься на медведя после каждого тычка и начал попадать ровнее, хотя рука у него по-прежнему заметно тормозила на подлёте, будто в последний момент какой-то внутренний голос орал ему «ты что делаешь, идиот, это же девочка».

Маша принимала. Молча, стиснув зубы, с лицом, на котором было написано всё, кроме удовольствия. После каждого тычка она вздрагивала, но каждый раз чуть меньше, чем в предыдущий, как маятник, который постепенно теряет амплитуду и начинает качаться всё ровнее.

Дар показывал знакомую картину: страх плавал вокруг шестидесяти процентов, иногда подпрыгивая до семидесяти на особенно удачном тычке, но между пиками проседал, и в этих просадках мелькало что-то новое, тихое и упрямое, как травинка, которую наклоняет ветер, а она раз за разом выпрямляется обратно.

А на двенадцатом ударе произошло то, ради чего всё затевалось.

Павел ударил привычно, вполсилы, в правое плечо. Маша вздрогнула, приняла, качнулась назад, как принимала все предыдущие, и замерла. Секунду стояла, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя, а потом неожиданно шагнула вперёд.

Это был маленький шаг, сантиметров десять от силы. Но в её глазах, мокрых от непролитых слёз, мелькнуло что-то, чего я не видел там ни разу за всё время наших тренировок. Не храбрость, нет, до храбрости было ещё далеко. Скорее лёгкий, едва заметный азарт, как у ребёнка, который впервые в жизни разжал руки на качелях и вдруг понял, что не упал.