Сергей Орлов – Восхождение Морна. Том 2 (страница 49)
— Знаешь, что это за знак? — спросил я Марека.
Капитан покачал головой.
— Какой-нибудь внутренний орден. В любой академии такого хватает.
Тот, что с нашивкой, покосился на нашу карету. Задержался на гербе, скользнул по мне, отвернулся. Всё это за пару секунд, но я успел заметить: он не просто смотрел, он запоминал.
Я тоже запомнил.
Карета свернула на подъём, и впереди показалась Академия.
Первое, что пришло в голову: кто-то очень сильно не хотел, чтобы отсюда сбегали. Или очень сильно боялся того, что снаружи. Учитывая местоположение — скорее всего, и то, и другое.
Толстые стены из серого камня поднимались метров на пятнадцать. Камень потемнел от времени, покрылся лишайником и какими-то бурыми подтёками. Узкие окна годились только для того, чтобы стрелять из них по приближающимся.
Я машинально насчитал четыре удобные точки для арбалетчиков, прежде чем напомнил себе, что смотрю на Академию. Место учёбы. Храм, мать его, знаний.
— Уютно, — сказал я. — Прямо чувствуется забота о студентах.
— Слышь, народ, а это тюрьма? — Сизый на крыше явно пришёл к тем же выводам.
— Академия.
— А какая разница?
— В тюрьме не берут плату за пребывание.
— А, ну тогда понятно.
По углам торчали сторожевые башни. Тяжёлые ворота, окованные железом. Решётка, которую можно опустить в случае чего. Ров… нет, рва не было. Видимо, строители решили, что это уже перебор. Или просто не успели докопать.
— Сиживал я в подобных местах, — протянул Соловей. — Правда, с другой стороны решётки и не так долго, как хотелось бы начальству.
— И как?
— Кормили паршиво. Клопы кусались. Но народ подобрался душевный, скучать не давали.
Марек молча изучал стены, и по его лицу я видел — он думает о том же, о чём и я. Только с профессиональной точки зрения.
— Этой кладке лет двести, — сказал он наконец. — Может, больше. Строили те, кто точно знал, от чего защищается.
— И от чего?
— Не хотелось бы этого знать.
Да уж. Академия на краю Мёртвых земель, куда ссылают неудобных магов и ненужных наследников. Построена как крепость, рассчитанная на осаду. Интересно, скольких студентов эти стены уберегли? И скольких не выпустили?
Впрочем, ответы я узнаю довольно скоро. Хочу я того или нет.
Карета остановилась у ворот.
Первое, что бросилось в глаза — это размер. Двор был огромным, раза в три больше, чем я ожидал. Булыжник, просевший от времени и тысяч ног, тянулся во все стороны, и между камнями пробивалась трава, которую никто не выдёргивал. То ли не успевали, то ли давно махнули рукой. Судя по высоте некоторых пучков — скорее второе.
Справа тянулась длинная конюшня, и оттуда несло навозом. Лошади фыркали за деревянными перегородками, а конюх в грязном фартуке таскал вёдра с водой, и вид у него был такой, будто он занимается этим уже лет сорок и ненавидит каждую секунду проведенную в этом месте.
Слева — колодец с журавлём, вокруг которого собралась небольшая очередь. Студенты набирали воду в глиняные кувшины, переговаривались вполголоса, косились на нашу карету. Один, тощий парень с вытянутым лицом, что-то сказал соседу, и тот хмыкнул, не скрывая усмешки.
Ну да. Карета с графским гербом. Посреди двора Академии, куда ссылают неудачников и изгоев. Наверняка выглядит комично. Типа «смотрите, на ком мы будем упражняться в остроумие ближайшие лет… дохрена».
Пусть смотрят. Пусть смеются. Посмотрим, кто будет смеяться через месяц.
Народу во дворе было много, и все они делились на чёткие группки. Вот эти, у стены слева, в мантиях с закатанными рукавами и загорелыми лицами — явно практики, те, кто регулярно выходит за стены. Вот эти, под навесом у входа, бледные и сутулые, с книгами под мышками — теоретики, которые предпочитают изучать Мёртвые земли по учебникам. А вот эти, что кучкуются у дальней стены и поглядывают на всех с плохо скрытым презрением — местная элита, кем бы она тут ни была.
Каждая группка держалась особняком и на чужих смотрела так, как смотрят на потенциальную угрозу. Не враждебно, нет. Просто оценивающе. Кто ты, откуда, что умеешь, можно ли тебя использовать и опасно ли с тобой связываться.
Тюремные повадки. Или армейские, что в данном контексте примерно одно и то же.
У фонтана в центре двора расположилась компания девиц. И вот тут я невольно замедлил шаг.
Четыре красотки. Все в одинаковых серых мантиях, но каждая умудрилась переделать форму так, чтобы выглядеть хоть чуточку, но иначе. Одна ушила талию так, что ткань обтягивала фигуру как вторая кожа, и при каждом движении становилось понятно, что под мантией только легкие шорты и рубашка. Другая закатала рукава до локтей и расстегнула ворот на три пуговицы, демонстрируя ключицы и намёк на то, что ниже. Третья, невысокая брюнетка с короткой стрижкой, сидела на бортике фонтана в позе, которая в приличном обществе называлась бы «вызывающей», а здесь, видимо, считалась нормой.
Но больше всего внимания притягивала четвёртая. Рыжая, с копной огненных волос, рассыпавшихся по плечам. Веснушки на носу и щеках, зелёные глаза, губы изогнуты в той особой полуулыбке, которая говорит: «Я знаю, что ты смотришь, и мне это нравится». Она сидела на краю фонтана, закинув ногу на ногу, и курила что-то самокрутное, выпуская дым ленивыми колечками.
Определённо не тихие девочки из пансиона благородных девиц. Это было видно сразу, и это было… правильно, пожалуй. Такие мне всегда нравились больше.
В прошлой жизни я провёл достаточно времени в спортивных барах, на соревнованиях и в компаниях, где женщины не изображали из себя фарфоровых кукол. Они пили пиво, ругались матом, могли дать в морду, если ситуация требовала, и говорили то, что думали, без десяти слоёв политесов и намёков. С ними было просто. С ними было честно.
А столичные аристократки, которых я повидал за месяц в этом теле, вызывали только одно желание — сбежать подальше и не возвращаться. А по дороге ещё и раз сто перекреститься. Чисто на всякий случай.
Рыжая поймала мой взгляд. Не отвела глаза, не смутилась — наоборот, ухмыльнулась шире и что-то сказала подругам, не поворачивая головы. Те посмотрели в мою сторону и заржали. Громко, не скрываясь, с тем особым весельем, которое бывает, когда женщины обсуждают мужчину и знают, что он это понимает.
Интересно, что именно она сказала. Хотя нет, не так уж интересно. Наверняка что-то про «свежее мясо» или «смотрите, какой хорошенький». Женский юмор в таких ситуациях обычно предсказуем.
— О, местный цветник, — Сизый приземлился на борт кареты, и его когти скрежетнули по дереву. — Симпатичные. Особенно та, рыжая, с сигаретой. Прям огонь-девка.
— Сизый… — вздохнул я, — ты вообще помнишь, что ты — голубь?
— И чё? — он повернул ко мне голову, и в жёлтых глазах плескалось искреннее недоумение. — Любоваться-то можно. Это бесплатно. Или тут за это тоже берут?
— Не знаю. Может, и берут. Спроси у них.
— Не, я пас. У меня с рыжими сложные отношения. Была одна история с долговой рабыней в Рубежном, я тебе потом расскажу. Там такое началось…
— Сизый.
— Чего?
— Помолчи минуту. Дай осмотреться.
Он обиженно нахохлился, но замолчал. Маленькая победа. Обычно заткнуть Сизого было сложнее, чем остановить горную лавину.
Соловей уже возился с лошадьми, отцепляя постромки и бурча себе под нос что-то про «криворуких местных конюхов» и «где тут вообще нормальный овёс, сено это на корм только козам». Марек стоял у дверцы кареты, рука привычно лежала на рукояти меча, и глаза его обшаривали двор с поисках потенциальной опасности.
Я же двинулся через двор.
Булыжник был неровным, и приходилось смотреть под ноги, чтобы не споткнуться. Сапоги тут же покрылись серой пылью, которой было засыпано всё вокруг. Пыль лежала на камнях, на подоконниках, на листьях чахлых деревьев у стены. Наверное, её приносило ветром из Мёртвых земель. Или она была здесь всегда, часть местного колорита, как навозный запах от конюшни и ощущение, что за тобой постоянно кто-то наблюдает.
Последнее, кстати, было не паранойей. За мной действительно наблюдали. Я чувствовал взгляды со всех сторон: любопытные, оценивающие, насмешливые. Новенький. Аристократ. С каретой и гербом. Наверняка думает, что он тут особенный.
Пусть думают. Мне не впервой.
У дальней стены обнаружилась доска объявлений. Большая, потемневшая от времени и непогоды, облепленная бумажками в несколько слоёв. Некоторые листки были свежими, белыми, с чёткими буквами. Другие пожелтели и выцвели так, что слова едва читались. Третьи висели, наверное, годами — бумага истончилась, края обтрепались, и только кнопки, проржавевшие насквозь, ещё держали их на месте.
Я подошёл ближе.
Доска делилась на две части вертикальной линией, которую кто-то когда-то провёл чёрной краской. Слева — административная рутина: расписание занятий, объявления о собраниях, чьи-то распоряжения мелким убористым почерком, правила поведения в библиотеке (пункт седьмой: «Не приносить еду и напитки, включая алхимические эликсиры»), список должников за проживание.
А вот справа была колонка… «Пропал без вести».
Эти два слова повторялись снова и снова, на каждом втором листке. Пропал без вести. Не вернулся. Последний раз видели. Ушёл и не пришёл обратно.