Сергей Орлов – Восхождение Морна. Том 2 (страница 46)

Два метра.

Её глаза расширились. Всего на мгновение, но я это заметил. Там, в фиолетовой глубине, что-то изменилось. Злость никуда не делась, но к ней примешалось другое. Растерянность, может быть. Или любопытство. Люди не идут навстречу опасности, это противоречит всему, чему нас учит эволюция. А я шёл, и она не понимала почему.

Если честно, я тоже не до конца понимал. Но останавливаться было уже поздно. Назад пути нет, только вперёд, прямо в объятия гипотермии и возможной смерти от обморожения.

Кто-то за спиной охнул. Кажется, Соловей. Или кто-то из толпы. Я не оборачивался, чтобы проверить.

Пятый шаг.

Полтора метра, и холод уже кусал по-настоящему. Не щипал, не покалывал, а именно кусал, впивался в кожу мелкими острыми зубами и не отпускал. Пальцы на руках онемели полностью, и я не был уверен, что смогу сжать кулак, если понадобится. Лицо горело, как после долгой прогулки в мороз, и я чувствовал, как стягивается кожа на скулах.

Зубы начали стучать. Я стиснул челюсти так, что заныли дёсны, но мелкая дрожь всё равно пробивалась, заставляя подбородок подрагивать.

Не сейчас. Только не сейчас. Ты не можешь выглядеть жалким, когда пытаешься произвести впечатление.

Хотя какое, к чёрту, впечатление. Я пытаюсь не умереть. Впечатление — это побочный эффект.

— Ладно, — сказал я, и голос вышел хриплым, с паром изо рта, который тут же превращался в мелкие льдинки. — Давай начистоту.

— Начистоту? — она фыркнула, и от этого звука в воздухе закружились снежинки. Настоящие снежинки, среди лета, посреди пыльной площади, где ещё пять минут назад люди изнывали от жары. — Ты оскорбил меня при всём гарнизоне. И теперь хочешь поговорить начистоту?

— Именно.

Шестой шаг.

Метр между нами. Я чувствовал холод, который исходил от неё волнами, чувствовал запах, свежий и чистый, как первый снег поутру или как воздух в горах, куда ещё не добралась цивилизация с её вонью и копотью. Чувствовал, как бьётся жилка у неё на виске, быстро и часто, выдавая волнение, которое она пыталась скрыть за маской ледяной ярости.

Красивая. Даже сейчас, когда она готова меня убить. Особенно сейчас.

Хотя это, наверное, гипоксия от холода. Мозг начинает выдавать странные мысли, когда ему не хватает кислорода.

— Да, я сказал это слово, — мой голос звучал странно в сгустившемся воздухе, будто приглушённый невидимой ватой. — Громко. При всех. И знаешь что?

Она молчала и ждала. Рука всё ещё была поднята, пальцы чуть согнуты, готовые щёлкнуть и обрушить на меня всё, что она копила эти несколько минут. Но не обрушивала.

Я проверил её эмоции снова. Гнев просел до сорока процентов. Любопытство выросло до двадцати пяти и продолжало расти. Неуверенность — одиннадцать, тоже ползёт вверх.

Работает. Медленно, но работает.

Седьмой шаг.

Полметра. Я мог бы протянуть руку и коснуться её, если бы рука ещё слушалась. Холод на таком расстоянии был почти невыносимым, он давил со всех сторон, сжимал грудную клетку, заставлял сердце биться тяжело и неровно. Ресницы начали слипаться от изморози, и мир вокруг подёрнулся белёсой дымкой.

Но я всё ещё стоял. И всё ещё смотрел ей в глаза.

— Эти ушки тебе очень идут.

Слова вылетели раньше, чем я успел их обдумать. Просто выскочили изо рта, повисели в морозном воздухе и упали между нами, как граната с выдернутой чекой.

Где-то за спиной кто-то издал звук, похожий на умирающего тюленя. Кажется, это был Сизый. Или Соловей. Или они оба одновременно.

Серафима моргнула.

Рука, которая секунду назад готовилась превратить меня в замороженный полуфабрикат, дрогнула и опустилась на пару сантиметров. Совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы я понял, что попал. Куда именно попал, в яблочко или в собственную могилу, пока неясно, но определённо попал.

— Что… — она запнулась, и это было странно, потому что до этого каждое её слово падало как ледяной кирпич, точно и тяжело. — Что ты сказал?

— Я сказал, что тебе идут эти ушки, — повторил я, и мой голос звучал спокойнее, чем я себя чувствовал. Внутри всё орало «беги, идиот, беги», но снаружи я как-то умудрялся держать лицо. — Не знаю, как выглядят остальные Озёровы, но тебе они определённо к лицу. Это комплимент, если что. На случай, если ты давно их не слышала.

Она уставилась на меня так, будто я только что заявил, что небо зелёное, трава синяя, а император на самом деле переодетый гоблин.

— Ты… — голос дрогнул. — Ты издеваешься, что-ли?

— Ни капли.

— Я могу тебя заморозить. Прямо сейчас. Одним движением.

— Можешь, — согласился я. — Но не станешь.

— Да? И почему это?

— Потому что тебе интересно.

Она открыла рот, чтобы возразить, и я продолжил, не давая ей вставить слово:

— Впервые за долгое время кто-то не пятится от тебя в ужасе. Не бормочет извинения, глядя в пол. Не пытается сбежать, пока ты отвлеклась. Вместо этого какой-то придурок прёт прямо на тебя, мёрзнет как собака и говорит комплименты. Признай, это как минимум необычно.

Холод вокруг нас дрогнул. Не отступил, нет, но перестал давить с прежней силой. Будто она забыла его подпитывать, отвлёкшись на мои слова.

Я проверил эмоции. Гнев просел до тридцати четырёх процентов и продолжал падать. Любопытство выросло до двадцати восьми. А ещё появилось кое-что новое, чего не было раньше — замешательство, двенадцать процентов, и оно быстро набирало обороты.

Работает, чёрт возьми. Работает!

— Самоуверенный идиот, — процедила она, но в голосе уже не было прежней стали. Скорее растерянность, которую она пыталась прикрыть привычным презрением.

— Это да, — я позволил себе улыбнуться. — Но согласись, идиот нескучный.

— Нескучный, — повторила она, и слово прозвучало так, будто она пробовала его на вкус. — Это твоё оправдание?

— Не оправдание, а констатация факта.

Где-то в толпе кто-то хихикнул. Нервно, коротко, тут же оборвав себя, но звук разнёсся по площади, и я заметил, как дёрнулась бровь Серафимы. Она вдруг осознала, что весь этот разговор происходит при свидетелях. При десятках свидетелей, которые смотрят, слушают и наверняка уже сочиняют в головах историю, которую будут рассказывать в тавернах до конца недели.

«Слыхали? Ледяная Озёрова и какой-то заезжий аристократ. Он ей про ушки, она ему про заморозить, а он стоит и лыбится как дурак. Нет, серьёзно, своими глазами видел».

Её щёки порозовели. Совсем чуть-чуть, но на бледной коже это было заметно, как пятно краски на белом холсте. И это был не румянец от холода, потому что от холода так не краснеют.

Занятно. Ледяная криомантка умеет смущаться. Кто бы мог подумать.

— Как тебя зовут? — спросил я, меняя тему, пока она не успела снова разозлиться. — Раз уж мы так близко познакомились.

Пауза. Она смотрела на меня, и я видел, как за этими фиолетовыми глазами что-то происходит. Какие-то вычисления, взвешивания, попытки понять, что я за зверь и как со мной обращаться.

Потом она опустила руку. Окончательно, до конца, и воздух вокруг нас начал теплеть. Медленно, неохотно, будто зима отступала с боями, цепляясь за каждый градус. Иней на земле перестал расти и начал оседать, превращаясь в обычную воду.

— Серафима, — сказала она наконец. — Озёрова. Но ты это, вероятно, и так уже понял.

— А меня Артём Морн. Хотя ты, судя по всему, тоже в курсе.

— Сложно не быть в курсе, — она чуть склонила голову. — Ты умудрился устроить драку с городской стражей в первые пять минут после прибытия. Это своего рода талант, о котором за последнюю неделю кто только не говорит.

— Технически они первые начали.

— Технически, — она выделила это слово с лёгкой издёвкой, — ты приехал в город на карете, на крыше которой сидит говорящий голубь и оскорбляет всех подряд. Это провокация сама по себе.

— Это не голубь, а разумная химера с богатым внутренним миром.

С крыши кареты донёсся сдавленный звук, который мог быть смехом, возмущением или попыткой Сизого проглотить собственный язык от неожиданности. Я не стал оборачиваться, чтобы проверить.

И тут случилось странное.

Серафима фыркнула. Тихо, почти беззвучно, и уголок её губ дёрнулся вверх. На долю секунды, не больше, но я это заметил.

Она умела улыбаться. Или, по крайней мере, когда-то умела, и это умение не до конца атрофировалось под слоем льда и презрения к окружающим.

— Ты странный, — сказала она.

— Спасибо.