Сергей Нуртазин – Батальон прорыва (страница 32)

– А чего так быстро? Или панночке не понравился наш бравый товарищ сержант?

– К панночке я не попал, к ней ходил старик управляющий, он сказал, что она дала добро на помывку.

– И то ладно, с любовью не повезло, зато помоемся.

Не прошло и двух часов, как штурмовики, помытые, побритые и довольные, вновь сидели в столовой. Голота расслабленно развалился на стуле перед камином и, затягиваясь трофейной немецкой сигаретой, дюжину пачек которых оставили офицеры вермахта во время бегства, пускал изо рта кольца дыма, не забывая при этом подшучивать над Карапетяном.

– Слушай, Сурен. Я вот в бане на твою растительность на теле посмотрел и прикинул. Если тебе к волосам, которыми ты, как медведь оброс, пришить погоны, то и гимнастерки не нужно.

Карапетян огрызнулся:

– Э-э, ты лучше свой язык пришей, чтобы туда-сюда не болтался.

Голота хихикнул, перевел внимание на Скоморохова:

– Сержант, я так себе мыслю, шо не мешало бы нам панночку поблагодарить за баню. У нас в заначке две банки тушенки и плитка фрицевского шоколада. Может, ей отнести? Я могу.

– Переможешься. Я сам схожу.

– Я так понимаю, это вторая попытка?

– Правильно понимаешь, Сеня.

Андрей подошел к столу, вытащил из вещмешка банку тушенки, плитку шоколада и вышел из столовой. Он быстро поднялся по лестнице и остановился у дверей комнаты, в которой находилась хозяйка. Им внезапно овладела робость, ведь прошло много времени с тех пор, когда ему в последний раз приходилось близко общаться с противоположным полом. Переборов робость, он постучал. За дверью послышались неспешные шаги, скрипнула половица, щелкнула щеколда. Когда дверь распахнулась, Скоморохов оказался лицом к лицу с Катаржиной. Хозяйка дома одарила его неприветливым взглядом, спросила на польском языке:

– Что вам надо?

При виде красоты молодой женщины Андрей на миг смутился, но всё же взял себя в руки и ответил по-польски:

– Я хотел бы поблагодарить вас, пани, за то, что вы позволили нам помыться.

Катаржина с некоторым удивлением посмотрела на Скоморохова.

– Вы говорите на польском языке?

– Да. До войны с Германией я служил на границе, рядом с Перемышлем, и изучал польский и немецкий языки. – он протянул шоколад и банку тушенки. – Это вам, в знак благодарности.

Полька отстранилась.

– Меня незачем благодарить. Вам не нужно было спрашивать у меня разрешения. Вы здесь хозяева.

– Почему вы так говорите?

– Почему?! Вы утром ворвались в мой дом и сейчас ведете себя здесь как хозяева. Впрочем, вам не привыкать. Солдаты вашей армии грабят дома, насилуют женщин и убивают тех, кто им сопротивляется!

– Кто вам это сказал?

– Малгожата, моя служанка. Ее сын Бронислав сражался с немцами в Армии Крайовой в Варшаве, а после подавления восстания пробрался в деревню, навестил мать и снова ушел в лес. Он плохо отзывался о солдатах Войска Польского и вашей армии.

Чувство обиды резануло Скоморохова по сердцу.

– Я не думаю, что это правда. Не могу сказать за всех, но наш батальон уже вторую неделю наступает, и нам некогда было заниматься грабежами и насилием, поскольку мы пришли освободить вашу землю от немцев. И многие мои товарищи полили её своей кровью. В ваш дом мы ворвались потому, что здесь находились немецкие солдаты и офицеры. Или вам с ними жилось лучше?!

Катаржина опустила глаза.

– Простите, если я вас обидела. Мой муж тоже погиб от рук немецких солдат.

– Он был в Армии Крайовой?

Катаржина сделала пригласительный жест рукой.

– Проходите.

Скоморохов зашел в комнату. Она оказалась просторным кабинетом. Предзакатный розоватый свет, который проникал сквозь большие арочные окна, и огонь трех свечей в бронзовом подсвечнике позволили лучше рассмотреть обстановку. Рядом с дверью стояли доспехи рыцаря с алебардой во весь рост и тумбочка, на которой стоял подсвечник. У окна находились кресло с высокой резной спинкой и письменный стол. Место справа от стола занимал массивный шкаф с книгами, стена была увешана старинным оружием: арбалетами, палашами, саблями, пистолетами и мушкетами. Напротив стоял большой кожаный диван, накрытый шкурой бурого медведя. Стену над ним украшала галерея из десяти портретов. На всех были изображены суровые мужчины с бородами, вислыми и лихо закрученными вверх усами, в богатых одеждах, доспехах, униформе разных времен, в шлемах, шапках-рогатывках, украшенных перьями и драгоценными пряжками, треуголках, киверах, конфедератках. Все они были воинами: гусарами, драгунами, уланами. Катаржина заметила его внимание к портретам.

– Это предки моего мужа. Мне кажется, что они охраняют меня, поэтому я живу в этой комнате. Мне здесь спокойнее. Им принадлежал замок рядом с усадьбой, но во время одной из войн он был разрушен. Из кирпичей замка была построена эта усадьба. А это его отец, пан Болеслав. – она указала на изображение пожилого человека в форме польского офицера. – Он служил при Юзефе Пилсудском и умер месяц назад.

Катаржина подошла к письменному столу, взяла с него фотографию в рамке, показала Скоморохову. Он подошел ближе. С фотографии на Андрея смотрел молодой подпоручик в конфедератке.

– Это мой муж Анджей. Он служил в кавалерии и погиб в сентябре тридцать девятого года, в окружении под городом Радом.

– Моя невеста тоже была убита немцами. Это случилось в начале войны, летом сорок первого года в Перемышле. А в Радоме мне недавно пришлось побывать, когда мы освобождали его от немецких солдат. Кстати, и в окружении я тоже побывал, только в сорок первом, в Украине.

Катаржина тяжело вздохнула.

– Война приносит много бед. Вскоре после того, как мы узнали о смерти Анджея, пана Болеслава парализовало, и у него отнялись ноги. Ведь Анджей остался у него единственным родным человеком после смерти жены, матери моего мужа. Он так надеялся, что мы с Анджеем подарим ему внука – продолжателя древнего рода шляхтичей, но бог не дал нам детей. – Катаржина смахнула слезу. – Сердце пана Болеслава не вынесло утрат. Мне бы пришлось трудно, если бы не селяне: конюх Тадеуш и его жена Малгожата – наша служанка и, конечно же, Гюнтер…

– Гюнтер?

– Да, старик управляющий. Он немец. Гюнтер воевал в германской армии еще при кайзере Вильгельме. В восемнадцатом году он возвращался после войны из России. Судьба занесла его в наши края. Наша служанка Ядвига нашла его лежащим у моста. У него был жар и опухла нога. Пан Болеслав велел принести его в дом. Нам удалось его вылечить, но за то время, пока он находился в усадьбе, между Ядвигой и ним возникла любовь. Он остался в усадьбе, женился на Ядвиге, выучил польский язык. Добрый нрав и ум сделали его уважаемым человеком в деревне. Пан Болеслав сделал его управляющим. Однако его счастье было недолгим, Ядвига умерла через полтора года при родах, не оставив ему детей. Он так и остался жить у нас, чтобы быть рядом с могилой возлюбленной… – После полуминутного молчания она продолжила: – Когда немцы захватили Польшу, Гюнтер стал нашим защитником. Перед вашим приходом на первом этаже усадьбы жили два офицера и несколько солдат. Мы не могли им отказать, иначе нас могли ждать неприятности. Возможно, они и позволили бы себе некоторые вольности по отношению ко мне, но уважение к Гюнтеру – фельдфебелю германской армии, награжденному железным крестом, уберегло меня от их посягательств на меня и наше имущество. К тому же Гюнтер сказал им, что я ношу траур по мужу, погибшему в тридцать девятом году. Теперь у меня нет человека ближе, чем он. Ближе был только мой муж – Катаржина бросила взгляд на фотографию. – Вы так на него похожи. Когда вы появились в доме, я подумала, что вернулся мой Анджей.

Скоморохов еще раз посмотрел на фотографию. Действительно, некоторое сходство между ним и покойным мужем Катаржины несомненно было. Она положила фотографию на место, подняла голову, посмотрела ему в глаза.

– Как вас зовут?

– Андрей.

Не сводя глаз с его лица, она взяла из его рук плитку шоколада и банку тушенки, поставила на письменный стол, произнесла:

– Андрей, Анджей, у вас даже имена схожие. Анджей – значит мужественный. Анджей был мужественным человеком, как и вы. А еще это имя в переводе с греческого языка означает «ангел», – Катаржина неожиданно перешла на «ты». – Я думаю, что ты и есть ангел, который спустился ко мне с небес в образе Анджея.

Её тонкие пальцы коснулись его свежевыбритой щеки. В голове Скоморохова зашумело, как от изрядной порции спиртного, его сильные руки охватили податливое тело женщины, но она вдруг освободилась из крепких объятий.

– Подожди.

Катаржина подошла к двери, закрыла её на щеколду, затем затушила свечи в подсвечнике. Солнце уже ушло за горизонт, а потому в комнате стало темно. Андрей услышал шорох одежды. Когда Катаржина снова подошла к нему, на ней была только ночная рубашка. Пахнущее духами и женщиной тело прильнуло к его груди. Он поднял ее на руки, понес к дивану. Спустя минуту их два стосковавшихся по ласке тела слились в одно…

Из комнаты Скоморохов вышел только через полтора часа. В темной столовой его поджидал Голота, Милованцев и Сурен Карапетян уже спали. Разглядев в темноте одессита, Андрей шепотом спросил:

– Ну как у вас, тихо?

– У нас тихо, а вот вы там наверху развлекались так, ше весь дом дрожал.

Скоморохов подошел к столу, взял свой автомат, направился к двери.