Сергей Нуртазин – Батальон прорыва (страница 22)

Утром его разбудил густой едкий дым махорки и громкий голос Арсения Голоты. Одессит, как всегда, балагурил и развлекал красноармейцев анекдотами.

– Сема, я слышал, вы женитесь! – Таки да! – И как вам ваша будущая супруга? – Ой, Беня, сколько людей, столько мнений. Моей маме нравится, а мне – нет!

Хохот разбудил Скоморохова окончательно. Андрей слез с нар, растер руками лицо, стал слушать очередной «шедевр» Голоты.

– Мадам, а шо, ваша дочь Циля виходит замуж? – Да, но понемножку…

Так с анекдотами, шутками, песнями, горькими думами и разговорами ехали мимо разрушенных станций и городов, обезлюдевших сел, сожжённых деревень, радовались, глядя, как на запад один за другим идут эшелоны с танками, орудиями, боеприпасом и бойцами. Катилась в сторону Германии сила, способная сокрушить любого врага. За разговорами лучше узнавали друг друга. В неторопливых задушевных беседах Скоморохов знакомился с судьбами некоторых бойцов своего отделения. Теперь он знал, что интеллигентный ленинградец Владимир Милованцев, двадцати двух лет от роду, худощавый, невысокого роста парень с темно-русыми волосами, родинкой на щеке и большими выразительными карими глазами прежде имел звание лейтенанта. Милованцева призвали со студенческой скамьи в первые дни войны. Владимир отличился в боях за Смоленск, испытал на себе всю тяжесть отступления, а в октябре сорок первого, во время переформирования его части, был направлен на трехмесячные курсы младших лейтенантов, после чего попал на Волховский фронт, где заслужил звание лейтенанта и стал командиром роты. Затем было зимнее наступление Второй ударной армии, Любанский котел, плен и лагерь для военнопленных. Белорус, бывший военветфельдшер Наум Щербеня, розовощекий, губастый увалень лет двадцати пяти с наивными, словно у ребенка, светло-карими глазами попал в плен в первый месяц войны, во время окружения частей Красной армии под Белостоком. Науму повезло, немцы отпустили его домой. Родное село было недалеко от лагеря для военнопленных, и ему удалось послать весточку родителям, а они сумели подкупом и мольбами вызволить свое чадо из немецкого плена. Щербеня так и прожил в родительском доме до прихода Красной армии. Армянин, старший техник-лейтенант Сурен Карапетян, горбоносый, с крупными чертами лица и широко расставленными черными глазами, спрятанными под густыми бровями, обладал недюжинной силой и бычьей шеей. Сила не помогла ему, когда он в начале сорок четвертого по приказу командования сопроводил машины с грузом в село, где должно было находиться подразделение Красной армии, но вместо своих колонну встретили немецкие пехотинцы и танки. Почти безоружным водителям пришлось сдаться. Ошибка командиров стоила Сурену полугодового нахождения в лагере военнопленных. Федор Еремеев, тридцатилетний молчун, сухопарый, жилистый, с рябым лицом, высоким морщинистым лбом и зеленоватыми печальными глазами, был старшим политруком. В сорок втором госпиталь, в котором он лежал после ранения, не успели эвакуировать, его захватили немцы. Еремееву, как «комиссару», грозила смерть, но одна из санитарок успела спрятать документы госпитализированных. Она же достала Федору гражданскую одежду и сумела вывести из госпиталя, куда немцы стали привозить своих раненых. На следующий день тяжелораненых красноармейцев расстреляли, а остальных бойцов отправили в пересылочный лагерь. Еремееву удалось скрываться в доме влюбленной в него санитарки до прихода Красной армии. Как-то незаметно втерся в их компанию и пронырливый, деловитый Тихон Мокеевич Трошкин, бывший майор интендантской службы, лет сорока, выше среднего роста, массивного телосложения, с небольшим утиным носом, продолговатым лицом, маленькими прищуренными серыми глазами и ежиком седоватых волос на голове. Тот самый, который проявил недовольство назначением Скоморохова на должность командира отделения. Майора захватили в плен немецкие разведчики недалеко от его же части, но через месяц он был освобожден из плена и отправлен для проверки в спецлагерь НКВД.

С такими людьми Скоморохову предстояло вскоре окунуться в горнило войны…

Состав замедлил ход, дернулся, остановился. Кто-то шутливо крикнул: «Вылезай, приехали!» Открылась дверь, красноармейцы повалили из душного, со спертым воздухом, вагона наружу. Многие прихватили с собой котелки, чтобы набрать воды. Андрей надел шапку, накинул на плечи ватник и последовал за остальными. Очередная станция мало чем отличалась от других: маленькое невзрачное одноэтажное здание из красного кирпича, толпа гражданских и военных людей, крики, гомон, свистки паровозов. Скоморохов глотнул свежего воздуха с легким запахом креозота, исходящего от шпал, свернул «козью ножку», закурил. К нему присоединились Голота и Федор Еремеев. Не успели они выкурить самокрутки, как перед ними появился Трошкин с небольшой зеленой пачкой в руке.

– Вот, курите. Сигареты немецкие.

Голота удивленно спросил:

– Откуда?

– Откуда да откуда. Много будешь знать, быстро состаришься. Выменял у одного поляка.

– Смотрю я, ты, Тихон Мокеевич, хорошо грамотный. Не зря в интендантах ошивался.

Трошкин недовольно буркнул:

– Не ошивался, а служил.

Голота хлопнул себя по ляжкам.

– Ой! И шо вы такое говорите! Расскажешь бабушке про свою службу… – Арсений хотел добавить, но Скоморохов перебил:

– Ты говоришь, у поляка пачку обменял?

– Да. Польша-то рядом, до границы рукой подать.

Память вновь явила Андрею заставу, первые дни войны, оборону Перемышля, отступление. От смешанного чувства радости и горести защемило сердце, ком подкатил к горлу. Скоморохов взял из пачки сигарету, прикурил, нервно затянулся, отошел в сторону.

Трошкин пихнул Голоту плечом.

– Чего это с ним?

– Он от этой границы в июне сорок первого ушел, а теперь вот вернулся.

Команда «По вагонам!» прервала разговор. Скоморохов бросил недокуренную сигарету на землю, задавил каблуком сапога, неторопливо зашагал к вагону.

Через два часа эшелон снова остановился. Теперь уже на территории Польши. Здесь батальону было приказано выгружаться и пешим порядком следовать к месту назначения. Польской деревни достигли уже к вечеру. Бойцов расположили в деревянных бараках, которые прежде служили казармами солдатам одной из частей вермахта. В двух километрах от деревни находилась линия укреплений, брошенная ими при отступлении. Туда-то и направилась рота автоматчиков на следующий день. Началась подготовка к боевым действиям. Командир взвода младший лейтенант Рукавицын бойцов не щадил. К месту учений добирались бегом, по глубокому рыхлому снегу. Остановились в ста метрах от оврага, за которым начинались брошенные немцами укрепления: две линии проволочных заграждений и окопы. Не успели отдышаться, как поступила новая команда от комвзвода:

– Приказываю: преодолеть линию обороны противника, занять окопы, отразить атаку танков.

Трошкин не утерпел:

– Чем отражать? У нас ведь ни патронов нет, ни гранат. Да и какие танки? Говорят, что немцы отсюда далеко.

– Не так далеко, как вы думаете, красноармеец Трошкин. А танки наши. Стоят здесь на ремонте, вот мы и попросили их по окопам поездить, чтобы из вас танкобоязнь выбить, кто в этом нуждается. А подбивать их за неимением гранат вы будете снежными комьями.

Теперь возмутился Голота:

– Мы шо, дети, в снежки играть, или новобранцы необученные? Тут все командиры, хоть и бывшие. Некоторые с первых дней войны воюют.

К нему присоединились другие бойцы:

– Верно!

– Чего резину тянуть, отправили бы сразу на передовую!

– Скорее отличимся или ранение получим, скорее в строй вернемся в прежнем звании!

Лицо младшего лейтенанта словно окаменело, шрам на лице побагровел, голос сорвался на крик:

– Или пулю в лоб! Вы командиры! А потому должны воевать в два раза лучше! Многие из вас потеряли навыки, находясь в плену и на оккупированной территории, не участвуя при этом в боевых действиях. Для меня вы красноармейцы, которых я должен обучить! И я буду вас учить, невзирая на ваши прежние звания и заслуги! Потому что нам в скором времени предстоит вместе идти в бой, и от того, будем ли мы к нему готовы, будет зависеть наша жизнь! – Рукавицын снял шинель, повесил на сук дерева. – А теперь слушай мою команду! В атаку! За мной! Ура!

Командир взвода первым побежал по склону оврага. За ним с криками «ура!» устремились штурмовики.

Со склона скатились легко, утопая в снегу, миновали ложе оврага, с трудом преодолели подъем и уткнулись в колючую проволоку. С собой ни ножниц для разрезания «колючки», ни лопат и ножей, чтобы перерубить деревянные колья и проделать проход в заграждении. Помог боевой опыт и знания бывших командиров. Одни побросали на «колючку» ватники и шинели, другие стволами автоматов приподняли низ проволоки, помогая товарищам проползти под ней, а те, в свою очередь, оказавшись с другой стороны заграждений, проделали то же самое. Подобными способами преодолели второе проволочное заграждение и с ходу заняли окопы, на которые уже наползали три тридцатьчетверки, тяжелый танк ИС-2, трактор и одна самоходная артиллерийская установка ИСУ-152. Она-то и двинулась на отделение Скоморохова.

Голота сдвинул шапку-ушанку на затылок.

– Ща «зверобой» нас утюжить начнет.

Скоморохов бросил удивленный взгляд на одессита: