Сергей Носов – Когда багажник откроют (страница 9)
– Не надо меня убеждать, я не хуже тебя понимаю.
– Но это же бред. При чём здесь порядочность?
Они решили перейти на ром, или вискарь, или коньяк и больше не говорить о Кисловодском – всё-таки книга вышла, а это праздник. Он бы, конечно, сказал, что и этот переход «ситуативен» и что нет в их жестах непринужденности, но хватит, довольно – больше ни слова о Кисловодском. Рассматривали ряды красивых бутылок, над которыми висели гирлянды купюр иных государств, эмблемы спортивных клубов, флажки, футболки с номерами легендарных форвардов. Старший Коньков подозвал Макса.
Бармен Макс изрекал, наливая водку:
– «Бирдекель» – по-немецки. Я – «бирмат» предпочитаю, по-аглицки. Ещё «декели» есть. Некоторые так называют.
Показал подставку официантке:
– Алёна, это что?
– Подставка.
– И так тоже.
Выпили, переглянулись: не подарить ли Максу книгу? Простые решения они принимали без обсуждений, молчаливо, только обменом взглядами. Бармен Макс наливал пиво новому посетителю, когда старший Коньков молча достал «Рудокопа» и, положив на стойку, раскрыл на титуле. Младший Коньков обернулся – не смотрит ли кто?
Две девушки – за столом под фотографией старого Дублина.
Одна поглядывала на то, как старший Коньков готовился написать что-то в книге, а другая, хотя и смотрела с показной нарочитостью на бокал перед собой, говорила подруге, несомненно, о них, сидящих за этой стойкой. «За нами девчонки следят», – тихо пробормотал младший Коньков. «Вижу», – отозвался старший Коньков, выводя надпись на титуле (его потянуло на развернутый текст). «Ничего ты не видишь, – сказал младший Коньков. – Глазищи – мама не горюй, на Эльгу похожа». (Эльга была героиней их второго романа.) Старший Коньков подвинул книгу младшему брату, чтобы и он приложил руку, и только после этого обернулся. «Которая?» – «Сказал же, с глазами». – «Они обе с глазами». – «Черненькая», – сказал младший Коньков. «Тогда уж беленькая, – возразил Коньков-старший. – Ладно, надписывай. Сейчас познакомимся, разберемся». Девушки давно заметили, что их заметили, и теперь изображали смущение и весёлость, что вместе считывалось как приветливость. Обе были глазастые-преглазастые, вторая к тому же губастая, и притом с тем подкупающим эффектом от клубного макияжа, который иногда называют «роскошной естественностью». «Удостоверяю. Коньков-мл.», – быстро нацарапал младший Коньков, и тут его рука дрогнула: «Число какое?» – «Пиши: первый день лета». – «Точно! Я и забыл», – сказал младший Коньков и дату поставил: «первый день лета високосного года».
– Макс, можно тебя?
Предварительная, техническая часть акта дарения завершилась, и можно было приступить ко второй – к непосредственному вручению. Макс, до сих пор деликатно не замечавший, чем заняты братья Коньковы, наконец просиял, когда со словами «это тебе» ему протянули книгу.
Братья Коньковы обычно надписывали так: сначала – старший Коньков, а потом – младший Коньков со своим неизменным «удостоверяю».
Прочитал надпись, пожал прозаикам руки и пообещал прочитать всё.
– Хороший ты человек, Макс. Книги читаешь.
– А то!
– А то ещё можно насрать у него под дверьми, – сказал младший Коньков, когда Макс, провожаемый взглядами авторов (а также девушек за тем столом), отошёл с «Рудокопом» в сторону – навстречу своему зеркальному отражению.
– О! Это бы он оценил точно! – с чувством сказал старший Коньков, мгновенно переключившись на тему дня.
– Если бы узнал, – добавил младший.
– А как не узнать? Мы бы ему сообщили.
– В дверь позвонили бы, да? Как в том анекдоте?
– Лучше с улицы – по телефону.
– И что сказать?
– Ну… не знаю. Как-то признаться.
– Благородство в тебе говорит…
– Почему благородство?
– Ещё скажи, попросить прощения.
– При чём тут прощение?
– Послушай, ты прав! Надо обязательно попросить прощения!
– Верно! Будет очень цинично. Самое то!
Это был резонанс. Тот самый. Всплеск фантазии в результате обмена идеями. Самовозникновение сюжетных перипетий. Концентрация творческой воли. Когда забываешь обо всём постороннем.
– Нет, брат, должно быть не так. Надо так, чтобы он сомневался. «Быть не может! Неужели они?»
– Чтобы догадывался, но и сам не верил своей догадке.
– Ну! И пусть понимает, что мы это скрываем. У двери нагадили ему – и скрываем. Хотим от ответственности увильнуть…
– Правильно ты сказал: нагадили!..
– Именно!
– Вот тогда будет хорошая подлость.
– Главное – чтобы исподтишка было. Мы как бы скрываем, а он уже догадался – и репу чешет: «А меня-то за что?»
– А за то! Сам накликал!
– И думает: «Ничего себе братья дают!»
– Не «дают», а «наделали»!
– Тут ключевое слово «исподтишка».
Младший брат (в тандеме он отвечал за лирику) с ходу выдал экспромт:
«Пометим помётом» – чем не поэзия? Императивно, однако! С аллитерациями…
Музыка тоже способствовала воодушевлению. Братья-соавторы – мысленно – уже совершили подвиг.
– Только он на четвёртом, – сказал старший Коньков, заказав у Макса ещё по пятьдесят. – Зарифмуй «на четвертом».
– Зачем? Проще «на третьем»! Ты, брат, не путай литературу с реальностью!
Выпили – и замолчали. Минутная радость прошла. Настали минуты сомнений. Больше не оборачивались. Двое в прыжке за мячом на экране сильно ударились головами – повторяли замедленно; оба лежат. Гол с углового. Быстрый прорыв. Ликование. Нарезка острых моментов. Старший Коньков съел дольку лимона.
– Мы даже на это с тобой не способны.
– Думаешь?
– А ты как себе это представляешь в реальности?
– Никак не представляю. Сам представляй.
– Я и представил. Нет, физически не смогу… не смог бы.
– Я, наверное, тоже… Не принимать же слабительное…
– Можно пойти другим путем.
– Нанять кого-нибудь?
– Читаешь мысли.
– Как-то не комильфо.
– В каком значении?
– Ну, нечестно, что ли.
– Так и хорошо ведь! Чем подлее, тем лучше.