Сергей Носов – Фирс Фортинбрас (страница 11)
– Никита, вы Фирса играли, помните, учебный спектакль на четвёртом курсе, я к вам приходила на «Вишнёвый сад», ещё подумал: какой молодой – и Фирса играет!.. Меня Кира позвал, у него роль была… этого… как его… И ещё до этого, когда Кира всю группу у себя собирал, я тогда тоже вначале была. Вы не помните, конечно. С длинными волосами была. Шестнадцать лет, девятый класс.
Не помнил. Но решил сыграть.
– Чёрт! Марьяна!.. Ну конечно, длинные волосы!.. А веснушки?.. Куда дели веснушки?
– Никуда не дела. Они и сейчас. Неужели вы помните?
– Конечно, помню! Столько было веснушек!
Поговорили о её веснушках. Она действительно обладает некоторым числом пигментных пятнышек на лице, небольшим, однако заметным для внимательного терцелота (а я внимателен). Я сказал, что веснушки ей
Ну да, пьеса.
Я, кажется, тоже повеселел. Впрочем, у меня и так настроение было радостным. Мы ещё поговорили о разных вещах, но давай, наш Никита, свой отчёт на этом закончим. Ей надо было к врачу, к ортопеду (не знаю зачем). Мы попрощались.
Лёжа на диване, вспоминал диалог наш в деталях.
Она мне сказала спасибо! Вот так: спасибо за наш разговор – что-то ей стало понятнее в характере моего героя. Да и развлёк.
Кирюшу я не жалел – после «кукушонка» ему не снискать моего сочувствия.
Жалел, что промолчал о Фирсе; осталась какая-то недоговорённость. Наверняка думает, что своим воспоминанием доставила мне актёрскую радость; это не так.
Я не то чтобы не люблю эту роль – у меня сложное отношение к Фирсу.
Фирс, Фортинбрас…
Формальное сходство отрицать невозможно, но только формальное!
Да, и тот и другой завершают спектакли; оба подводят черту. Но как они не похожи! По существу, антиподы. Фортинбрас – Владелец Судьбы. Фирса самого потеряли.
Я больше скажу. Фирс – пародия на Фортинбраса. Имя Фирс образовано из имени Фортинбрас путём вычёркивания лишних букв. Это моё открытие. Хорошо бы написать искусствоведческую статью, да вряд ли соберусь когда-нибудь.
А что до Кирилла, братец Марьяны закономерно играл у нас Гаева. Идеальное попадание. «Дорогой, многоуважаемый шкаф!» – он родился для этого.
Внезапно подумал, что мы с ней теперь повязаны его убийством. Тут же успокоил себя: вся вина лежит на Марьяне, моё участие косвенное. Наши герои даже не пересеклись.
Правда, оставалась одна возможность… И она сильно мне не понравилась.
Пищевое отравление напрашивалось в сюжет.
Не надеясь застать дома, опять позвонил; она ещё не ушла. Я спросил прямо: не отравила ли она Кирилла моей колбасой?
– Был такой замысел, – призналась Марьяна. – Не вышло. Слишком вы поздно у нас появились. Поберегу ботулизм для другого случая.
– И всё-таки он – от чего?
– По первоначальному плану, – сказала Марьяна. – Инфаркт миокарда вследствие спазма артерии…
«На фоне стенокардии», – вспомнил я.
И вздохнул всей грудью.
8
Промотать года четыре назад; я ехал в междугородном автобусе. Тогда было не ясно, как даже страна называлась и в каких существовала границах. В проходе лежали рюкзаки и сумки, не поместившиеся в багажном отделении. Кто-то вёз рыболовную сеть – бредень; когда заносил её, все наклоняли головы. По обе стороны дороги горели торфяники, стоял равномерный белёсый дым. Едва проступал совсем обесцвеченный диск солнца. Тащились медленно при такой никудышной видимости, в общем потоке. Наконец и вовсе остановились. Захотелось курить, мало нам дыма. Водитель желающих выпустил. До сих пор автобус молчал. Ехали молча. В безмолвии – до остановки. Вот не знаю, кто начал, где первым сказано было – на обочине или в салоне, но вдруг взорвалось: заговорил весь автобус. Кто-то всего-то что сделал, сказал «дон Альберто», и – как детонатор – мгновенно сработало. Прав был, прав дон Альберто! Почему не прислушались к старику?! Сын его Луис Альберто ну просто очень наивен, нельзя же так ревновать! А Мариана? Бедняжка, бедняжка. Но как это можно, ребёнка кому-то отдать – даже когда в голове помутнение?! А что вы хотите, если стерва Эстер сумела его охмурить?..
Так и запомнил: блёклое марево, тусклого солнца едва различимый пятак, автобус стоит на шоссе, и бурные, страстные речи – про то, что ждёт Мариану и Луиса Альберта, будет ли счастье им наконец.
У нас парламент бодался с президентом, бунтовали окраины, крошилась экономика, попахивало гражданской войной, но мексиканская мыльная опера надёжно объединяла народ.
Три дня в неделю – вторник, среда, четверг – из буден превращались в праздники: «Богатые тоже плачут» – за вечер сразу две серии. Я слышал, как дама одна признавалась, что перед телевизионным просмотром надевает лучшее платье.
Я до сих пор (до нынешних пор) был уверен, что, когда Вероника Кастро, исполнительница главной роли, посетила нашу страну, её принимал лично Ельцин, сам президент. Нет, уточнил – другой высокий политик, и тоже в Кремле, – госсекретарь (надо же, такая должность была!).
А где
Выражение «современный российский сериал» (в середине 90-х) могло означать что-то совсем небывалое.
Потому что не было таковых вообще.
Во-первых, дорого. Во-вторых, рискованно. Где гарантия, что купит канал? Отсюда и в-третьих: зачем нам своё, когда до хренища чужого, уже прокатанного, испытанного на людях?
Хотя нет. Был свой какой-то. Транслировался. Лично я его совсем не заметил. Но кто-то смотрел. Было, было, вспоминаю, где-то даже читал содержание эпизода – наверное, в телевизионной программке (я ж интересовался предметом), – так там один представительный муж раскрывает другому, кажется, в офисе компании, принадлежащей этому, тайну рождения их повзрослевших детей – случилась подмена в роддоме, – в общем, всё как надо: измены, разводы, коварство, аффекты, перепутка с новорожденными – одним словом, мыльная опера. Но своя. А тогда на телеэкране господствовало всё заграничное. Бесконечная «Санта-Барбара» шла. Шла, шла, шла и всё до середины дойти не могла, хотя число серий к четырёхзначному выражению уже приближалось (а впереди было ещё больше!). В тени этого американского вполне жизнеспособного чудовища уныло чахла та отечественная сороконожка, хотя серий у неё набиралось, отдадим должное, за пятьдесят. Кто-нибудь помнит её? Как хотя бы называлась? Странно, что она вообще появилась на свет. А! Так это же главный по ту пору телевизионный канал её заказал на свой страх и риск! Тогда понятно.
В общем, не в счёт.
А наш – в счёт, сериал?
И наш не в счёт. Наш тем более не в счёт. Но наш Буткевич, похоже, искренне верил, что не в пример образцам и аналогам у нас изготовится нечто подлинное, высокохудожественное. Во всяком случае, он в этом всех уверял.
Наш продукт Буткевич называл «многосерийным кино», далеко не всегда «сериалом» даже, а от словоупотребления «мыльная опера» ответственно просил воздерживаться.
Знал ли он, что должно получиться? Нет, конечно. Но был убеждён: что-нибудь обязательно выйдет, причём значительное. Убеждённость эта зиждилась на гарантированном финансировании и вере в гибкий талант Марьяны, всё остальное, полагал Буткевич, дело техники. Актеры, режиссёр – это всё хорошо, но главное, живые диалоги. По мне, так он прав – главное, было бы что играть. Между тем всё делалось с колёс, четвёртая серия, а они до сих пор с жанром не могли разобраться – мелодрама ли это, бытовая ли драма с психологической прорисовкой характеров, а может быть, чёрная комедия, нет? Считалось, что герои определены, характеры заданы, ну и пусть теперь живут себе, держатся под камнепадом проблем. На радость зрителю, узнающему в них себя. Зритель не сможет их не любить. Обязательно полюбит и отождествит с собой. Так говорил Буткевич.
Мечты его сбудутся в чужом проекте.
В конце 90-х выйдет на экран милицейская сага – снятый на свой страх и риск, её пробный вариант со скрипом допустят к показу, и она, вопреки опасениям руководства канала, прогремит, покорив умы и сердца. Вот тогда и поставят у нас на поток производство продукта многосерийного.
Но это будет праздник не нашей команды.
9
Итак, во вторник снимали четвёртую. Эпизод со мной был первым, и я пришёл вовремя, к девяти, раньше других актёров. Остальные, бывалые, не демонстрировали пунктуальность, но откуда же мне было знать, что технические приготовления затянутся более чем на час?
В этот раз я увидел хозяина квартиры Хунглингера. Это был постоянно жмурящийся старичок, низкорослый, худой, лысоватый и одновременно длинноволосый, седой, похожий не то на чудаковатого профессора, не то на мастера оригинального жанра, ветерана эстрады. Заметив меня, он подошёл и сказал, как старому приятелю: «Наконец вставлю зубы». Я понимающе кивнул, и, пожав руки, мы друг другу представились. Зубы у него, на мой беглый взгляд, были в целом на месте – во всяком случае, передние. Вряд ли я был здесь единственным, кого он посвящал в свои планы.
Гримёрша Татьяна Матвеевна озаботилась моим лицом. Для её занятий был оборудован угол в прихожей. Работая кисточкой, она, между прочим, сказала:
– Какой фактурный лоб! И с таким лбом дать дуба? Как я рада за вас! Я всё знаю.
Татьяну Матвеевну я видел второй раз в жизни и первый раз в жизни (как, впрочем, и последний) слышал похвалу своему лбу. Но больше меня удивила осведомлённость гримёрши в перипетиях вновь испечённого сценария. Позже я узнал, что и она, и Хунглингер были родственниками Буткевича.