Сергей Норка – Палач. Нет милости к падшим (страница 46)

— Так не уйдем. Силенок не хватит. Слушайте меня внимательно: сейчас начнется кладбищенская ограда. В ней есть проломы. У одного я резко приторможу. Выскакивайте из машины и затаитесь за оградой. Я постараюсь перехитрить этого навязчивого типа и затем подобрать вас здесь же. — В этот момент машина встала как вкопанная, Лана открыла дверь и нырнула в пролом ограды, увлекая за собой ошарашенного стремительностью ее действий Труварова. Дин тут же сорвался с места, уводя за собой выехавшего из-за поворота преследователя.

Прошло чуть более получаса, когда у пролома опять появилась машина Дина. Лана и Труваров юркнули на заднее сиденье и уставились на Дина, с головы до ног измазанного болотной жижей.

— За кладбищем есть небольшое болото. Местные туда никогда не суются. Если ехать на большой скорости и не знать, что оно находится сразу за поворотом, стопроцентное попадание обеспечено. Видимо, наш невезунчик гнал на всех парах, вот и угодил туда всеми четырьмя колесами. В общем, машина стала тонуть. Ничего не оставалось делать, как помочь ему выкарабкаться из цепких объятий трясины. Вот и вымазался.

— Все равно он тебя потом вычислит по номерным знакам, — зачем-то сказала Лана.

— Не вычислит. Вернее, вычислит, но не меня. Машина зарегистрирована на человека, прописанного в подмосковной глубинке, да к тому же вот уже год как находящегося в потустороннем мире. — Он подмигнул Лане через зеркало заднего вида и нажал на газ.

Вскоре они ехали по территории военного городка. Свернув в один из дворов, Дин остановил машину.

— Посидите пока здесь. Я скоро, — он скрылся в подъезде многоэтажки и минут через десять вышел в сопровождении мужчины лет пятидесяти в военно-полевой полковничьей форме.

— Знакомьтесь. Виктор Жданов. Мой друг и соратник по оружию. Вместе когда-то начинали на Дальнем Востоке. — Жданов никак на замечание Дина не прореагировал, всем своим видом демонстрируя явное нежелание общаться. Минут через двадцать они остановились у высокого бетонного забора.

— В этом пакете форма, которую носят служащие базы. Переоденьтесь в машине. Я сейчас отойду ненадолго. Когда вернусь, вы должны быть готовы пойти со мной. — После этого короткого инструктажа полковник вышел из машины и исчез за поворотом. Пока он отсутствовал, Дин объяснил Труварову, что тот должен четко исполнять указания Жданова, пройти с ним на территорию базы и под видом служащего, занимающегося погрузкой, проникнуть на борт самолета, отправляющегося в Махачкалу. Там он должен затаиться как мышь, по прибытии смешаться с местным персоналом на разгрузке, выйти из аэропорта, а дальше действовать по ранее оговоренному плану. Вскоре вернулся Жданов, коротко скомандовал «За мной!» — и опять исчез за углом, где, по всей видимости, находился контрольно-пропускной пункт базы. Труваров торопливо засеменил за ним.

— Ну и ладненько. Будем надеяться, что все пройдет хорошо! — Дин развернул машину и поехал в сторону Москвы.

— А мы не дождемся твоего товарища? — удивленно спросила Лана.

— Нет, чего нам здесь светиться? Он все сделает, как надо. Если что-то пойдет не так, мы все равно ничем помочь не сможем. — Выехав на трассу, он резко набрал скорость.

— А как мы узнаем, что он долетел? — не унималась Лана.

— Я же объяснил, что там его встретит мой родственник, который сразу же мне отзвонится. Так что будем ждать. — Было видно, что Дин устал и не очень хочет разговаривать. Не доезжая трех-четырех километров до Москвы, он остановил машину, вышел сам и помог выйти Лане, отойдя от одиноко стоящей четырехколесной помощницы метров на триста, проголосовал, посадил Лану на заднее сидение полуживой «девятки», а сам разместился рядом с хозяином рыдвана. Лана ни о чем не спрашивала, так как прекрасно понимала, что и зачем делает Дин.

Как-то само собой получилось, что они поехали на квартиру Дина, где, едва переступив порог и толком не заперев дверь, начали заниматься любовью. Видимо, совместные переживания включили какие-то дополнительные эмоции — они лихорадочно срывали одежду, стараясь как можно скорее освободиться от сковывающих движения пут, от всего, что мешало увидеть, ощутить друг друга, сделать доступным то, что кружило голову и лишало дара речи. Дин давно не испытывал ничего подобного, словно был не пятидесятилетним мужчиной, а тем романтичным юношей, который более тридцати лет назад приехал покорять столицу, готовый любить и быть любимым. Он буквально окутал Лану нежными прикосновениями и поцелуями, на что она благодарно реагировала всем своим естеством. Эта была их лучшая ночь — теперь ему стало совершенно ясно, что он любит эту женщину, что она нужна ему, что он не хочет с ней расставаться, что роднее и ближе ее у него никого нет.

— Мне надо уехать ненадолго. Когда я вернусь, мы с тобой поженимся, — это были его первые слова после того, как мощный порыв страсти был утолен, и они лежали обнявшись на широкой тахте в гостиной.

— Надо ехать? И когда? — она доверчиво прижималась к его груди, тихая и покорная, словно ласковый котенок.

— У меня билет на дневной рейс в Милан, — он говорил и продолжал гладить ее, боясь оторваться от этого совершенного, доступного и желанного тела, каждая клеточка которого дышала негой.

— Возьми меня с собой. Ну, нет, правда. Это же не сложно. Виза у меня есть. С билетами, я думаю, проблем не будет. Ну, пожалуйста, — она так преданно заглядывала ему в глаза, что он и сам подумал: «А почему бы нет?» — а вслух добавил: — Хорошо. Только, чур, мне там не мешать. Я все-таки по делу еду! — Она подпрыгнула от радости и принялась его тормошить. И снова объятия, переплетение тел, когда уже не ясно, где он, а где она. Они наслаждались друг другом, стараясь продлить это соитие, превратить его в нескончаемую сладостную муку.

Приблизительно в это же время самолет Ил-76, в грузовом отсеке которого находился Труваров, заходил на посадку. Евгений Викторович услышал звук выпускаемого шасси и понял, что его некомфортное и малоприятное во всех отношениях путешествие подходит к концу. Спустя какое-то время дверь отсека отворилась, и его ослепил яркий свет утреннего южного солнца. Дождавшись, когда начнется выгрузка ящиков с медикаментами и военной техникой, Труваров, как и было предусмотрено, смешался со служащими аэродрома. Занятые своими делами, они не обратили внимания на военного, помогавшего им с разгрузкой. Спустя какое-то время он направился к калитке, вышел на площадь и внимательно осмотрел стоящие на парковке автомобили — машины, о которой говорил Дин, не было. Он уже начал нервничать, когда заметил стоящий в стороне старенький уазик, а рядом с ним средних лет мужчину, явно кого-то поджидающего. Немного поколебавшись, он все же решился подойти к этому русскому внедорожнику, который вблизи выглядел еще хуже, чем показалось поначалу.

— Доедем до Мишлеша? — со страхом и надеждой в голосе спросил Труваров. Улыбка, открывшая его взору неровный ряд зубов, и рука, протянутая для рукопожатия, как-то сразу успокоили и сняли напряжение.

— Привет! Я Курбан! Тот машин сломался. Магомед тоже с ним. Звонит не успэль я. Давай садимся. Дин надо звонит, что все ОК! Он мой брат, — Евгений Викторович не стал мучить этого не очень хорошо говорящего по-русски человека лишними расспросами, сел на переднее сидение и захлопнул дверь. При этом дверь водителя почему-то открылась.

— Ничего! Не бойся! Это так, плохо закирвается. Потом зделаим, — и Курбан, провертев несколько раз стартер, от души газанул, выпустив изрядную порцию копоти и гари, и лихо рванул с места. Дорога была вполне приличной, двухполосной, правда, без каких-либо ограждений и разметки, что, однако, не мешало быстрой езде. Пейзаж за окном показался Труварову однообразным: неширокая равнина, покрытая зеленой травой, невысокие деревья вдоль обочины и силуэты гор вдали.

— Сейчас пока не очень красивый. В горы свернем, там увидишь, — Курбан уверенно вел вездеход, упруго подскакивающий на каждой кочке. Часа через два они свернули направо и поехали вдоль живописного ущелья. Дорога забиралась все выше и выше, уводя путников к горным вершинам, видневшимся на горизонте. Природа становилась все более живописной, воздух — чистым и разреженным. Труваров впервые был в этих местах и старался не упустить ни малейшей детали: ровные ряды садов, непривычную архитектуру сельских домов, доброжелательные лица людей, которые, поравнявшись с ними, вскидывали руки в приветственном жесте.

Чтобы гость не скучал, Курбан пытался найти в эфире какие-то современные мелодии, но Труваров попросил чего-нибудь национального, местного. Он был уверен, чтобы воспринять ту или иную культуру, нужно проникнуться ею. И лучше всего этому способствует погружение в национальный быт через характерную для него еду и музыку. Когда он писал свою книгу «Почему распалась Россия», то целую главу посвятил музыкальным пристрастиям российской элиты начала века, сделав небезосновательный вывод об утрате ею российских корней. И хотя с тех пор прошло более десяти лет, он готов был вновь подписаться под каждым своим словом:

«Музыка — постоянный спутник основных событий человеческой жизни. При этом у каждого народа она своя, неповторимая, соответствующая конкретному месту, традициям и обычаям, наиболее точно отображающая уникальность той или иной национальной культуры. Невозможно представить себе грузинский стол без мужского полифонического пения, азербайджанское чаепитие без заунывно-прекрасных мугамов, армянский праздничный обед без раздирающих душу звуков дудука, кавказскую свадьбу без зажигательной лезгинки, украинскую трапезу без гопака, русское застолье без частушек, залихватских казацких песен и цыганского хора! Совершенно очевидно, что афроамериканский соул отобьет аппетит у техасского рейнджера, заглянувшего в салун пропустить стаканчик виски, а столь милые американскому сердцу песни в стиле кантри не доставят никакого удовольствия итальянской семье, посетившей соседнюю пиццерию для традиционного воскресного ужина. Испанское фламенко в английском пабе будет столь же неуместно, как и шотландская волынка в ночном кафе Барселоны, греческий „сиртаки“ может привести в бешенство турка в стамбульском ресторане, арабский танец живота мало подходит для традиционного еврейского гешефта. У китайцев вообще все иначе: вместо привычного нам семинотного стана их музыкальный ряд включает пять тонов и называется пентатоникой. То же касается и японской, и корейской музыки, которая, хоть и мало понятна европейцу, безусловно, обладает удивительной красотой и самобытной прелестью. Просто слушать такую музыку надо не в украинском кабаке и не в русской бане, а желательно в соответствующем заведении, где вам подадут теплое саке, сливовое вино и собачью лапку, запеченную в морских водорослях.