Сергей Нижегородцев – Лера (страница 2)

Прах

Олег проснулся от яркого солнечного света, бьющего в глаза. Шторы он так и не задёрнул вчера, а лампы остались гореть всю ночь. Часы показывали почти полдень. Он с трудом сел на кровати, чувствуя, как ноет затёкшее тело – так и проспал, не раздеваясь, поверх одеяла.

В доме стояла странная тишина. Не просто безмолвие, а какая-то вакуумная пустота, словно звуки здесь умирали, не успев родиться. Олег прислушался – ни скрипа половиц, ни гудения холодильника, ни пения птиц за окном. Даже собственные шаги казались приглушёнными, будто дом проглатывал их эхо.

На кухне он машинально поставил чайник. Руки всё ещё подрагивали, и спички несколько раз выскальзывали из пальцев, прежде чем ему удалось зажечь газ.

– Сон, – произнёс он вслух, и собственный голос показался чужим в этой тишине. – Просто дурной сон.

Но взгляд предательски возвращался к дверному проёму, за которым в коридоре висел телефон. Старый, с потёртым диском и чёрной трубкой. Сейчас, в дневном свете, он выглядел безобидно – просто винтажная вещица, оставшаяся от прежних хозяев.

Чайник закипел, но Олег не сразу заметил это. Он сидел, замерев, прислушиваясь к тишине дома. Ожидая. Телефон молчал.

– Мне приснилось, – повторил он увереннее, наливая кипяток в чашку. – Просто сон. Переутомление. Стресс.

Олег повторял эти слова как мантру, словно пытаясь убедить не только себя, но и сам дом. Однако что-то внутри противилось этому объяснению. Он слишком хорошо помнил голос. Слишком ясно чувствовал холод трубки в ладони. Слишком отчётливо слышал её дыхание на том конце провода.

Чай остывал нетронутым. А Олег всё сидел, не в силах оторвать взгляд от дверного проёма, за которым притаился молчащий телефон.

Олег медленно брёл по дому, заглядывая в комнаты, словно видел их впервые. Дом казался слишком большим для одного человека. Скрипучие половицы, тусклые обои, тени по углам – всё это было чужим. Временным пристанищем. Не домом.

В дальней комнате, которую он условно называл кладовой, громоздились нераспакованные коробки. Пять месяцев прошло с переезда, а он так и не нашёл в себе сил разобрать вещи. Будто открыть эти картонные ящики означало признать, что он остаётся здесь навсегда.

– Ладно, – пробормотал Олег, присаживаясь на корточки перед ближайшей коробкой. – Хватит уже.

Канцелярский нож легко вспорол коричневый скотч. В коробке оказались книги – старые справочники по архитектуре, пара романов, которые он так и не дочитал. Ничего важного.

Вторая коробка была подписана небрежным почерком: «Кухня». Олег отставил её в сторону.

Третья не имела надписи, и это насторожило его. Он медлил, прежде чем снять крышку, словно знал, что найдёт внутри.

Сверху лежал плюшевый мишка – потрёпанный, с заплаткой на правой лапе и стеклянными глазами-пуговицами. Любимая игрушка Леры. Она никогда не расставалась с ним, даже в больнице требовала, чтобы мишка был рядом.

Олег осторожно, будто боясь причинить боль, взял игрушку в руки. Ткань пахла чем-то сладким – может, детским шампунем, может, просто памятью.

Под мишкой лежала стопка детских рисунков. Яркие, неуклюжие, полные той искренности, на которую способны только дети. Дом с дымящейся трубой. Солнце с лучами-палочками. Кошка, похожая на овал с ушами.

Один за другим он перебирал эти рисунки, и каждый был как удар под дых. Вот они с Лерой держатся за руки. Вот праздничный торт со свечками. Вот бабочка, которую они вместе видели в парке.

Последний рисунок заставил его замереть. Качели – две верёвки и дощечка между ними. Рядом – маленькая фигурка в платье с косичками. Олег медленно перевернул лист. На обороте детским неровным почерком было написано: «Это мы с папой. Я жду, пока он вернётся».

Он положил рисунок на стол, отвернувшись. Не глядя. Не позволяя себе задуматься о том, что могли значить эти слова тогда. И что они значат сейчас.

Олег нашёл себя стоящим в ванной, руки упёрты в холодный фаянс раковины. Он поднял глаза и встретился взглядом с собственным отражением. Потускневшие серые глаза смотрели устало, почти безжизненно. Щетина неровно покрывала впалые щёки – когда он в последний раз брился? Неделю назад? Две?

Лампочка над зеркалом мигнула, на мгновение погрузив комнату в темноту. Когда свет вернулся, Олег вздрогнул – человек в зеркале казался чужим. Незнакомцем с его лицом.

– Ты с ума сходишь, – прошептал он отражению. – Надо выкинуть этот телефон к чёрту.

Слова прозвучали твёрдо, но руки предательски дрожали. Он включил воду, плеснул в лицо. Холодные капли стекали по щекам, по шее, за воротник рубашки. Олег потянулся за полотенцем и замер.

В зеркале, за его спиной, что-то шевельнулось. Тень. Силуэт. Мимолётное движение на границе видимости.

Сердце пропустило удар. Олег резко обернулся, чуть не поскользнувшись на мокром кафеле.

Никого.

Только пустая ванная комната с облупившейся краской на стенах и старой чугунной ванной на гнутых ножках. Занавеска для душа слегка колыхалась – должно быть, от сквозняка.

Он медленно выдохнул, только сейчас осознав, что задержал дыхание. Снова посмотрел в зеркало – теперь там был только он. Усталый мужчина с мокрым лицом и затравленным взглядом.

– Просто сквозняк, – сказал Олег вслух, будто надеясь, что произнесённые слова сделают их более правдивыми. – Старый дом. Здесь везде сквозняки.

Он вытер лицо полотенцем, стараясь не думать о том, что в доме все окна были закрыты. И о том, что занавеска двигалась не как от ветра – а словно кто-то только что отступил за неё.

Вечерело. Олег стоял перед телефоном, как перед алтарём. Старый дисковый аппарат висел на стене, чёрный и тяжёлый, будто ворон на ветке. Несколько раз он протягивал руку и отдёргивал, не решаясь прикоснуться.

Где-то в доме скрипнула половица. Олег вздрогнул, но не обернулся.

Наконец, собравшись с духом, он снял трубку. Пластик был холодным, почти ледяным. Поднёс к уху – ни гудка, ни шороха. Мёртвая тишина, как в могиле.

– Если ты меня слышишь… – голос дрогнул, он сглотнул и продолжил тише, почти шёпотом, – скажи, кто ты на самом деле.

Олег замер, вслушиваясь в пустоту на другом конце. Только собственное дыхание, тяжёлое и прерывистое, отдавалось в ухе. Секунды растягивались в вечность. Он ждал – чего угодно: шороха, вздоха, того самого голоса.

Ничего.

Медленно, с каким-то разочарованием, Олег повесил трубку обратно на рычаг. Постоял ещё мгновение, а затем резко сорвал телефон со стены. Аппарат оказался тяжелее, чем он ожидал. На обоях остался светлый прямоугольник – след от многолетнего висения.

Перевернув телефон, Олег открыл заднюю панель. Внутри – пустота. Никаких проводов, никаких плат или батарей. Ничего, что могло бы объяснить ночной звонок. Он поднёс аппарат ближе к глазам, изучая каждый миллиметр, словно надеясь найти ответ в пыльных внутренностях.

Взгляд случайно упал на окно. За стеклом медленно кружились первые снежинки – лёгкие, почти невесомые. Они падали бесшумно, покрывая землю тонким белым покрывалом. Ноябрь только начался, а зима уже вступала в свои права.

Олег почувствовал, как по телу пробежала дрожь. Но это был не холод – страх. Глубинный, первобытный страх перед чем-то необъяснимым. Перед тем, что не укладывалось в рамки разумного. Перед голосом мёртвой дочери из телефона без проводов.

За окном темнело. Небо заволакивали тяжёлые облака, сквозь которые изредка пробивались последние лучи заходящего солнца. Олег сидел в старом кресле, обитом потёртым бархатом, и смотрел, как мир постепенно теряет краски. Чашка с чаем, давно остывшим, стояла на подоконнике – он и не притронулся к ней.

Пейзаж за окном казался нарисованным в серых тонах. Голые деревья, припорошенные первым снегом поля, низкое небо – всё сливалось в однообразную картину. Чужую. Безжизненную. Не имеющую к нему никакого отношения.

Олег медленно достал из внутреннего кармана фотографию. Потрёпанная, с загнутыми уголками, она хранила яркое летнее воспоминание. Лера в жёлтом сарафане, с косичками, улыбается так широко, что видны две дырки от выпавших молочных зубов. Карусель на заднем плане. День её шестилетия.

Его палец осторожно коснулся изображения, словно боясь стереть улыбку.

– Ты ведь была… такой живой, – прошептал он, глядя в глаза ребёнку на фотографии.

Он помнил тот день до мельчайших подробностей. Запах сладкой ваты. Визг Леры на каждом крутом повороте карусели. Её руку в его руке – тёплую, доверчивую. И ощущение абсолютного счастья, которое казалось вечным.

Олег поставил фотографию на тумбочку рядом с креслом. Лера смотрела на него с глянцевой бумаги, застывшая во времени, вечно шестилетняя, вечно счастливая.

Телефон в коридоре молчал. Но его присутствие ощущалось физически – как давление, как незримый взгляд, направленный в спину. Олег не оборачивался, но чувствовал его всей кожей. Чёрный аппарат, вновь висевший на стене, словно стал ещё одним обитателем дома. Молчаливым. Выжидающим. Знающим что-то, чего не знал он сам.

Сумерки сгущались. В комнате становилось всё темнее, но Олег не включал свет. Он сидел, глядя то на фото Леры, то на сереющий пейзаж за окном, и ждал. Сам не зная чего.

Ты меня забыл?

Олег не помнил, сколько часов прошло с тех пор, как он вернул телефон на стену. Время растворилось, потеряло смысл. Он пытался заняться чем-то обыденным – открыл ноутбук, попробовал читать, даже достал старый блокнот с набросками домов, которые когда-то проектировал. Но ничего не удерживало его внимание дольше нескольких минут.