Сергей Нижегородцев – Избранный (страница 3)

Всеслав почувствовал, как что-то горячее скатилось по щеке. Слеза? Нет, великие герои не плачут. Это, должно быть, пот. Или роса с небес, восхищенных его мужеством.

Смех перешел в рыдание, которое он не мог сдержать. Вся эта игра в шутки, весь этот черный юмор – лишь тонкая маска, скрывающая бездну отчаяния. Один шаг от смеха до крика, от сарказма до безумия.

Солнце уже поднялось высоко, заливая комнату золотистым светом. Всеслав прищурился, наблюдая, как лучи проникали сквозь щели в ставнях, рисуя на стенах причудливые узоры. Эта игра света всегда завораживала его – единственное развлечение в бесконечные часы неподвижности.

Мысли о Забаве и Ждане не покидали его. Что если они придут сегодня? Что если прямо сейчас идут по деревенской улице к его дому? Сердце забилось чаще от этой мысли.

Он представил, как распахнется дверь и Забава влетит в комнату, принося с собой запах трав и свежего хлеба. Её коса будет слегка растрепана от быстрой ходьбы, а глаза – светиться тем особым светом, который появлялся в них только когда она смотрела на него. А следом войдет Ждан – степенный, основательный, с корзиной лесных гостинцев.

Они сядут рядом с его лежанкой. Забава будет рассказывать о деревенских новостях, о том, как вредная коза старосты забрела в огород к тетке Маланье и сожрала всю капусту. А Ждан будет вставлять короткие замечания, иногда усмехаясь.

И на мгновение всё будет как прежде. Они будут смеяться над старыми шутками, вспоминать общие приключения. Может быть, Ждан расскажет о новой охоте, а Забава споёт ту песню, которую они любили слушать на берегу озера в летние вечера.

Но тут же радужные мечты рассыпались осколками, больно впиваясь в сердце. Нет, ничего не будет как прежде. Он больше не сможет поддержать их разговор – его речь стала неразборчивой, каждое слово давалось с трудом. Он не сможет взять Забаву за руку, не сможет хлопнуть Ждана по плечу. Они будут говорить, а он – лишь слушать, не в силах ответить так, чтобы его поняли.

Горькая правда обрушилась на него: он уже стал призраком в мире живых. Тенью того Всеслава, которого они знали. Телом без возможности действовать, голосом без возможности говорить.

Комок подступил к горлу, мешая дышать. Всеслав сжал зубы, борясь с подступающими слезами. Нет, он не позволит себе этой слабости. Достаточно того, что он не может контролировать своё тело – но свой дух он не отдаст отчаянию.

И всё же боль была слишком сильна. Мысль о том, что он стал живым мертвецом для окружающих, пронзила его острее любого ножа.

Вечер подкрадывался к Тихомирью неспешно, окрашивая небо в густые багряные тона. Всеслав ощущал смену времени суток по меняющимся теням на стенах избы и приглушенным звукам, доносившимся с улицы. Деревня оживала иначе, чем днем – более интимно, с особым ритмом вечерних забот.

Он напряженно вслушивался в каждый шорох за дверью, каждый звук шагов на тропинке. Сердце предательски ускоряло бег всякий раз, когда кто-то проходил мимо их двора.

– Сегодня точно придут, – шептал Всеслав в пустоту комнаты. – Забава обещала…

Надежда и отчаяние сменяли друг друга, как волны прибоя. Вот сейчас скрипнет калитка, раздадутся знакомые голоса – и комната наполнится жизнью, а не только его тяжелым дыханием.

С улицы донесся взрыв смеха – молодежь собралась у колодца, как это бывало каждый вечер. Всеслав знал эти голоса. Раньше он сам был там, в центре внимания, рассказывал истории, которые заставляли девушек визжать от страха, а парней – завистливо хмыкать.

Звонкий девичий смех прорезал вечерний воздух – Забава? Всеслав напрягся, пытаясь приподнять голову. Нет, не она. Просто похожий голос.

Боль разочарования оказалась острее, чем он ожидал. Не придут. Ни сегодня, ни завтра. Зачем им проводить вечер с калекой, когда можно веселиться у колодца, петь песни, рассказывать байки?

Солнце окончательно скрылось за горизонтом. Смех и голоса постепенно стихли, уступая место вечерней тишине. Только сверчки нарушали безмолвие своим монотонным стрекотанием, да изредка доносился лай собак.

Тишина обрушилась на Всеслава тяжелее любого камня. В этой тишине каждая мысль звучала оглушительно громко, каждое воспоминание превращалось в острый нож, вонзающийся в сердце.

Последние лучи заходящего солнца пробивались сквозь щели в ставнях, рисуя на стене золотистые полосы. Всеслав смотрел на этот свет, не отрываясь. Свет с улицы, из другого мира – мира движения, смеха, жизни. Мира, который продолжал существовать без него.

Каждый солнечный луч, каждый отблеск напоминал ему о том, чего он лишился. О беге наперегонки до озера, о танцах на праздниках, о прыжках с Орлиного Выступа. О простой радости шагать по лесной тропе, чувствуя под ногами мягкий мох.

Время застыло. Минуты растянулись в часы, часы – в вечность. Всеслав лежал, неподвижный как камень, и только глаза его были живыми, следя за медленно гаснущими полосами света на стене.

Комната погрузилась в сумерки. Всеслав лежал, вслушиваясь в тишину, нарушаемую лишь потрескиванием догорающих углей в печи. Мать давно ушла спать, оставив его наедине с мыслями, которые кружили подобно воронам над полем битвы.

Никому. Он никому не мог объяснить того, что творилось внутри. Эта печаль была не просто чувством – она стала физической сущностью, заполнившей каждую клетку его тела. Она текла по венам вместо крови, дышала его лёгкими, билась в сердце вместо него самого.

Всеслав прикрыл глаза. Сколько времени прошло с тех пор, как он упал? Два месяца? Целая вечность. Два месяца абсолютного бессилия. Два месяца наблюдения за тем, как рушится всё, к чему он стремился.

Великий воин, о котором будут слагать песни? Защитник деревни, о котором заговорят в дальних землях? Муж Забавы, отец сильных сыновей?

Всё рассыпалось прахом.

Холодный ночной воздух проникал сквозь щели в ставнях, но Всеслав едва ощущал его прикосновение к лицу. Ниже шеи его тело превратилось в чужую, неподвластную ему территорию.

Но что-то внутри – глубоко-глубоко, где не могла достать даже самая чёрная печаль – вдруг шевельнулось. Крошечная искра, почти невидимая в окружающей тьме.

Не сдаваться.

Эта мысль пришла неожиданно, но с такой силой, что Всеслав едва не задохнулся. Он вспомнил рассказы деда о воинах, которые, даже лишившись руки или ноги, продолжали сражаться. О знахарях, потерявших зрение, но научившихся видеть травы сердцем. О старом волхве из соседней деревни, который, даже прикованный к постели, продолжал предсказывать судьбы и толковать знамения.

Всеслав с усилием повернул голову к окну. Сквозь щель в ставнях виднелось серое ночное небо, затянутое облаками. Такое же серое и неопределённое, как его будущее. Но где-то там, за этой пеленой, скрывались звёзды.

Что, если его испытание – это не конец, а начало чего-то иного? Что, если боги не отвернулись от него, а просто указывают путь, которого он раньше не видел?

Эта мысль была хрупкой, как первый лёд на озере. Но она была. И Всеслав решил держаться за неё изо всех сил.

Глава 2

Всеслав закрыл глаза, позволяя памяти унести его прочь от неподвижного тела, от тесных стен избы. Под веками возникло озеро – их тайное место, скрытое от деревни густым ольшаником и невысоким холмом. Вода там всегда была прозрачной, словно слеза, с песчаным дном, на котором играли солнечные блики.

Он почти физически ощутил запах нагретой солнцем травы, свежесть воды и терпкий аромат сосновой смолы. Вот они втроём стоят на берегу – он, Ждан и Забава. Ждан, как всегда, хвастается, что первым доплывёт до противоположного берега.

– Эй, медведи! Кто последний – тот девка! – Ждан срывается с места, с разбега влетая в озеро.

Брызги разлетаются во все стороны, сверкая на солнце, словно драгоценные камни. Всеслав видел, как капли оседают на волосах Забавы, превращая их в украшенную самоцветами корону.

Забава не торопится. Она всегда входит в воду медленно, плавно, словно русалка, возвращающаяся в родную стихию. Сначала по щиколотку, потом по колено, осторожно опуская ладони на водную гладь.

– Холодная, – её голос звенит в воспоминаниях Всеслава чище любого ручья.

А потом она вдруг ныряет одним стремительным движением, исчезая под водой. Всеслав помнил, как они с Жданом всегда замирали в такие моменты, пытаясь угадать, где она появится. И вот – всплеск в стороне, и Забава выныривает с венком из белых кувшинок на мокрых волосах.

– Догоняйте! – смеётся она, и её смех эхом отражается от водной глади.

Всеслав видел, как они плещутся в воде – беззаботные, молодые, полные жизни. Видел собственное тело, сильное и ловкое, рассекающее волны. Слышал свой смех, сливающийся со смехом друзей.

Что-то горячее и влажное скатилось по щеке. Всеслав открыл глаза, и видение рассеялось, оставив после себя лишь пустоту, такую глубокую и холодную, что она, казалось, поглотила все звуки в комнате. Никогда больше. Никогда он не войдёт в прохладные воды озера, не поплывёт наперегонки с Жданом, не будет брызгаться с Забавой.

Никогда.

Скалистый выступ возвышался над лесом подобно каменному стражу, чья седая голова касалась самого неба. Местные прозвали его Орлиным за то, что именно здесь гнездились величественные птицы. Троица друзей, перебрасываясь шутками, начала восхождение по извилистой тропе.