Сергей Никоненко – Параллели (страница 22)

Вскоре Гриша стал пользоваться заслуженным авторитетом товарищей, сметливый в работе и умелый баянист, он всегда оказывался желанным членом любой компании. К тому же у него открылся дар рассказчика-юмориста. Шутки и юмористические присказки сами рождались в его голове, удачным образом ложились в канву любого рассказа или разговора и поражали своей точностью и остротой. Собеседникам или слушателям оставалась только удивляться меткости и своевременности сказанного Григорием. С ним любили обмениваться мнениями, он становился выгодным музыкальным товарищем в вечерних посиделках с представителями женской половины человечества. Его старенький баян был его второй половиной, он не только играл на нем, он с ним беседовал, тот его внимательно выслушивал и старался передать настроение своего хозяина в бескрайнее море звуков. Слушатели не были людьми, искушенными в музыке, но те популярные песни, которые неслись с радиостанций, по их просьбе легко воспроизводились Григорием, ласкали слух и создавали нужное настроение. Под них можно было петь и плясать, отдыхать культурно и с огоньком, и все это было в пределах досягаемости, удобно и комфортно. Сам Григорий не спешил заводить себе новую подругу, во-первых, сохранялся страх перед «городским», во-вторых, мешало наличие малолетнего ребенка, Коли, и, хотя двоюродная сестра взяла на себя заботу о ребенке, но это, конечно, не могло продолжаться слишком долго, тем более, у нее были свои дети, о которых ей нужно было заботиться.

Так и проходили многочисленные дни нового горожанина, лишь когда поздним вечером он оставался один в комнате общежития, к Григорию подкрадывалась тоска по родному селу, его добротному дому, крестьянской размеренной жизни и односельчанам, в особенности, многочисленной родне, но страх попасть в число людей, у которых в городе ничего не получилось и они были вынуждены вернуться обратно в село, заставлял его решительно отказаться от мысли возвращения и продолжать карабкаться вверх. За короткое время он приобрел большое количество друзей на станции, его с удовольствием приглашали на свадьбы, где он охотно играл, веселя гостей и всегда хорошо подкармливался хозяевами. Одним словом, жил, не тужил, надеясь на свой успех.

Как-то, возвращаясь с работы, он был встречен комендантом общежития – женщиной преклонного возраста, сохранившей внешнюю привлекательность. Она стояла у входа и перебирала корреспонденцию, увидев Григория, она, обращаясь к нему, заговорила:

– Гриша, тебе письмо из Джезказгана, возьми.

Григорий удивленно протянул руку, взял маленький конверт и, поблагодарив, зашагал в свою комнату. Обратного адреса на конверте не было, лишь штемпель указывал на место отправления. Гриша с любопытством вскрыл письмо и сразу увидел ровный, каллиграфический почерк Нади, да, это была она. Судорожно пробежав по строчкам, он остановился на абзаце, где Надя писала: «Гриша, я живу одна со своими родителями, узнала, что ты переехал все-таки в город, хотя убеждал меня о невозможности такого твоего решения! Мы все еще муж и жена. Прошу тебя подумать о нас. Приезжай сюда, мы сможем жить с моими родителями, отец тебе подыщет достойную работу. Тем более, что ты, как я знаю, стал железнодорожником. Тебе надо учиться, ты способный. Я жду тебя, не дури, что там держаться? Джезказган большой и перспективный город, здесь много больших производств. Ты сможешь хорошо устроиться и получать высокую зарплату и, конечно, учиться заочно. Не всю же жизнь ты будешь простым рабочим! Приезжай, я тебя жду. Твоя Надюшка».

Гриша еще и еще перечитывал маленькое письмецо, словно хотел что-то прочесть между строк, складывал его в конверт, затем вновь вынимал и опять перечитывал, пока, наконец, не положил его во внутренний карман кителя. После чего он, не раздеваясь, во весь рост вытянулся на кровати и предался своим мыслям. Они стрекотали во всех самых потаенных уголках его головы, взлетали в ней, подымались к самым вершинам и вдруг катились с оглушительным громом вниз, падали у подножья, рассыпались вдребезги, но тут же собирались и устремлялись обратно к вершинам, покорив их, опять натыкались на леденящий холод, вгрызались в лед и опять стремительно катились вниз и рассыпались белоснежной пеленой.

Чувство к Наде, казавшееся утратившимся, исчезнувшим, вовсе неожиданно для Григория вспыхивало глубоко в груди, жгло чем-то обидным, тяжелым, и не давало исчезнуть дорогим сердцу воспоминаниям, обида, притупившаяся за последнее время, проявляла себя как-то слабо приглушенно, светлая память о счастливых минутах с его Надюшкой как-то рождала какие-то совсем необъяснимые надежды, больше похожие на грезы. Наконец, из самой глубины груди поднялись размышления, но вместо продолжения светлых мыслей, раздумья нахлынули какие-то унылые, а подчас и вовсе тревожные. Так, ему порой казалось, как после того, что между ними произошло, особенно после ее буквального бегства, как он может ей довериться, строить ту самую жизнь, куда она его звала. В ту же минуту, как сомнения стали потихоньку закрадываться в его душу, стали появляться и другие неоспоримые возражения, которые были основаны на его убеждениях, установками отца, многочисленной родни, односельчан. Григорий вдруг отчетливо осознал, как это она представляет, он должен пойти в ее семью, в примаки?

Напичканный различными установками, рожденными обычаями, Григорий соткал образец своего мира, его представления о нем прочно укоренились в его голове и никакими силами невозможно было изменить их. По своей натуре он был слишком упрям. Убежденный в полной бесполезности образования, как не вполне достаточного основания для успеха в жизни, он его недооценивал, хотя любил читать книги, обладал хорошей, цепкой памятью и достаточным любопытством. Однако, как часто бывает, считал себя достаточно образованным человеком и нисколько не смущался отсутствием своего профессионального образования. Крестьянский мир, в котором он родился и вырос, был для него самодостаточен. На этой почве у них с Надеждой, в пору их семейной жизни, часто возникали конфликты, так, ей хотелось переделать его, так сказать «дотянуть до своего уровня сельской интеллигенции», Григорий же считал ее саму не совсем приспособленной к жизни, «неумехой» в простых житейских делах. Они так и не смогли принять мировоззрение друг друга, попытаться понять его, терпеливо изучить. Как и следовало ожидать, непонимание приводило к бесконечным обидам и отчуждению, ровно до того момента, когда Надежда решилась на отъезд, она настолько была уверена в своих силах, что даже не рассматривала развитие других вариантов решения, кроме как единственно возможный приезд Григория следом за ней. Любила ли она его? Ей казалась, да, вот только она не считалась с его дремучей, сельской, мужской гордостью, с его прошлым, средой, где его воспитали, и где он стал мужчиной. Как два путешественника с разных планет, они стремились навязать друг другу свой миропорядок, свой уклад окружающей жизни и никак не могли выработать какой-то усредненной модели.

Григорий еще долго лежал на кровати, уставившись куда-то в потолок, пока окончательно не стал отметать все предложения Надежды. После того, как он окончательно решил никуда не ехать, ему стало как-то легче, жгущий клубок мыслей стал отступать, и почти под утро он уснул крепким, временами тревожным сном.

Утро застало его бодрым и почти выспавшимся, он открыл глаза и сосредоточенно вгляделся в потолок. «Так, ладно, пора вставать, идти на работу, подъем», – подал он сам себе команду, наспех побрился, подкрепился остатками ужина и бодро зашагал на станцию. Работая вагонником, он научился быстро ходить, а музыкальный слух позволял моментально определять проблемную «буксу», требующую ремонта. Его смекалка в деле нравилась руководству, и его ценили. Заканчивая обход очередного грузового состава, Григорий поздоровался с поездной бригадой, сообщил машинисту, что все нормально и уже было направился к комнате отдыха, когда его окликнул Павел – помощник машиниста, они не так давно познакомились, но сразу же прониклись друг к другу дружеской симпатией.

– Привет, Гриш, че, как дела? Сегодня твоя смена?

– Нормально, состав прошел, все в порядке, можете ехать.

– Ты завтра в ночь? – спросил Павел.

– В ночь.

– А-а, значит, завтра мы без музыки.

– Да ничего, обойдетесь, или Петро на гармошке поиграет, какая разница?

– Не скажи, баян, он-то лучше.

Павел свесился с кабины тепловоза, его рука скользнула по подлокотнику и поднялась в доброжелательном взмахе.

– Ладно, Гриш, давай!

– Давай! – ответил Григорий и, подхватив поудобней молоток обходчика, зашагал прочь.

Отработав смену, Григорий как-то во время отдыха встретил Павла в красном уголке резерва, тот оживленно разговаривал с Фросей – кондуктором со станции, разговор их явно не клеился. Павел то и дело повышал голос, то о чем-то уговаривая Фросю, то бурно реагируя на ее ответы. Лицо Павла было красным, то ли от стыда, то ли от гнева, в конце разговора Фрося жестко произнесла «нет» и, не давая Павлу опомниться, ушла по коридору.

Ефросинья

В 1940 году семья Фроси осталась без отца, старшая сестра Варвара была замужем и жила отдельно, в семье, кроме Фроси, еще оставались два брата, старший – Анатолий, 1934 года рождения, и младший – Юрий, 1937 года рождения, мать по-прежнему работала в узловой больнице и, конечно же, не могла обеспечить семью всем необходимым. Даже несмотря на то, что умерший отец семейства Иван пользовался на работе заслуженным уважением, и начальство, а также члены его бригады старались помочь им всем, чем только могли, семья чрезвычайно нуждалась в средствах. Фросе к тому времени исполнилось 16 лет, она превратилась в цветущую молодостью девушку. Темно-русые волосы, опрятно заплетенные в косы, подчеркивали ее статность, и хотя она не отличалась высоким ростом и крепостью фигуры, но часто казалось, что где-то там, глубоко внутри, спрятаны недюжинные силы в ее хрупком теле. Серо-голубые, отчаянно прозрачные глаза подкупали своей искренностью, а очаровательно-открытая, добрая улыбка обдавала любого беседующего с ней какой-то трогательно-доверчивой теплотой. При ней не хотелось лгать, грубить, вообще вести себя недостойно. Парням Фрося очень нравилась, между ними непрестанно велась борьба за ее внимание. Тщетно, у Фроси были иные приоритеты.