Сергей Никоненко – Далёкие милые были (страница 14)
Роль у меня забрали, зато папа подарил мне на Новый год снегурки – коньки с закруглёнными полозьями. У нас больше чем полдвора, на таких каталось. А каток – это весь Сивцев Вражек: снег на булыжной мостовой автомобили хорошо утрамбовывали, катание на затупившихся коньках (они такими были изначально и всегда) было чудесным. Ботинки отсутствовали – одни полозья, которые подвязывались, точнее, прикручивались верёвками к обычной обуви. Было две петли – на пятке и на носке. Проденешь ногу в валенке в заднюю петлю и крутишь до предела, а как почувствуешь, что пятку уже держит, набрасываешь переднюю на носок и закручиваешь её с помощью палочки, свободный конец которой потом фиксируешь в задней петле. Крепление было прочным, держались коньки хорошо.
Удовольствие от катания – неописуемое! Транспорта по переулку мало проезжало – три-четыре, от силы пять машин в час. На повороте с Денежного переулка (тогда ещё улицы Веснина) на Сивцев Вражек скорость замедляли, притормаживали – вот тут-то вот самое счастье для ребятни: уцепиться крюками из толстой проволоки за бампер, если это легковушка «эмка», либо за буксировочный крюк грузовика и катиться. Цепляешься за машину, а к тебе за хлястик пальто ещё один такой же, как ты, проказник, а за него – третий, потом четвёртый. От Денежного переулка до Гоголевского бульвара с ветерком! А оттуда снова таким же манером до Денежного! Бесплатный аттракцион (теперь говорят «экстрим»). Бывало, шофёр заметит за собой хвост, остановится, выскочит из машины – тут уж лучше не медлить! Атас – и нету нас! Без коньков не догнать. Вечерами же машины почти не случались. Пятачок Денежного и Сивцева Вражка ярко освещал фонарь, мальчишек и девчонок высыпало до полусотни. Раздолье такое, домой не загонишь!
В апреле у меня юбилей – десять лет. Папа принёс мне настоящий футбольный, динамовский, мяч – это был королевский подарок! Дядя Ваня вручил заводную машинку, тётя Оля – две поношенные рубашки своего сына Вовки. У дяди Яши ничего не нашлось, а тётя Нюра подарила мне сказки Пушкина. Их легко было заучить.
Больше всех мне надолго полюбился Балда – и совсем он не балда, а добрый, смелый и очень даже смекалистый. Как он ловко провёл бесёнка, как посрамил любителя дешевизны попа! Истинно русский человек. Ох, недаром «поповна о Балде лишь и печалится» – любит она Балду и, наверное, замуж за него пойдёт…
Как только подсох двор после таянья снега, я вышел на улицу с футбольным мячом. Дворяне – дворовые мальчишки – окружили меня, всем хотелось подержать мяч в руках. Новая жизнь пошла – ФУТБОЛ! Не одно окно во дворе было выбито моим мячом. Нашёлся дядька-сосед, который грозился вспороть его ножом.
На 1 Мая поехали вместе с мальчишками из соседнего двора на трамвае в Филёвский парк играть в футбол двор на двор. Мы выиграли, и радости нашей не было предела. Героем дня стал Вовка Набатов – он два гола забил, и ещё по одному – Рыба и Монах.
В газете «Пионерская правда» вышла статья (с фотографией) о московской первокласснице, которая во время первомайской демонстрации поднялась на Красной площади на Мавзолей и от всех детей Советского Союза приветствовала и поздравляла самого товарища Сталина. Школьницу звали Ира Мельникова, она сразу прославилась на всю страну. До этого случая Сталина поздравляла и обнимала девочка по имени Мамлакат, и то это было в тридцатых годах. Портреты Сталина с Мамлакат висели в клубах, в больницах, в некоторых школах и даже на вокзалах. Мальчишки о таком счастье и не мечтали, а девочки… Наверное, миллион девчонок завидовали первокласснице Ире Мельниковой.
Закончился учебный год, я перешёл в четвёртый класс. В июне, на первую смену, уехал в пионерлагерь в Тучково. От утренней линейки до вечерней – ФУТБОЛ. Футбольное поле, ворота с сеткой – всё по-взрослому. Ботинки от игры за месяц развалились (домой пришлось поехать в сандалиях, которые уже были мне маловаты). По ненастным дням и в тихий час читал книжку Гайдара.
В Москве недолго пробыл, с неделю. С Колькой Николаевым ходили в Кинотеатр повторного фильма у Никитских ворот, смотрели «Процесс о трёх миллионах». Домой возвращались бульварами, я стал показывать Кольке, как ходил артист Ильинский в кино. Колька указал мне на встречного пузатого дядьку:
– А как вот этот ходит, можешь?
– Запросто, – и изобразил дядькину походку.
Я часто так баловался. Подметил, что все ходят по-разному: кто-то стремительно шагает, кто-то плывёт, как мячик по воде; другой – угловатый весь, нервный, дёрганый, а тот – переваливается, как утка, кто согнувшись, как баба Таня, кто откинувшись… Женщины на каблуках – это особая статья.
Москва всё время меняется. У нас на Сивцевом завершилось строительство здания поликлиники в неоклассическом стиле с куполом на шестигранном барабане, увенчанным фонарём, а над высоткой мидовской встала маленькая башенка под шатром со шпилем.
Ходил к Маргаритке, вернул ей Гулливера. Девчонка совсем потухла: говорит мало, больше слушает и кивает головой. Наверное, мама её Мира где-то там далеко не так переживает, как Маргаритка.
В деревню мы поехали втроём – мама, я и брат Сашка, только не в Корнеево, а к родителям громоподобной Нины – к тёте Паше и дяде Герасиму, прозванному среди родственников Граком. Он и вправду был похож на грача или ворона – чёрный, с горбатым носом, говор каркающий без «л» (не выговаривал). Нина дала им деньги на большой пятистенок в Андреевке. Она в семье была «верховным главнокомандующим», даже и с моей мамой разговаривала как командир.
– Хватит по шалашкам партизанить. Дом большой – всем места хватит, вторая половина совсем свободная. Бери ребят, езжай, и живите.
Тётя Паша была несказанно рада нам, детям своего любимого брата Петра. Грак же больше вид делал, что радуется. С ними жила вторая их дочь Маруся с мужем Семёном, приехавшим из Могилёва. Они оба работали в школе: Маруся химию преподавала, а муж географию. Он сильно походил тогда на еврея, которого я спустя годы увидел в исполнении Ролана Быкова в фильме «Комиссар». Семён был фронтовик, не единожды ранен, но выжил. Женившись на славной девушке, он несказанно радовался каждому дню мирной жизни. И Мария тоже светилась от счастья: вообще найти мужа, выйти замуж после войны было непросто. Сынишка был у них, совсем ещё маленький тогда. В доме также жила Марфа, сестра Грака, – горбатая, с большим носом, красным от нюхательного табака.
Мы втроём поселились в холодной половине, где в летний зной было настоящее спасение. В моём старом рыжем рюкзаке, с которым я в пионерлагерь ездил, помимо трусов и маек, щётки да зубного порошка, помимо книжки «Два капитана» был ещё и футбольный мяч. Когда я вышел на поле, где иногда приземлялись самолёты-этажерки, и стал стукать по мячу, то через полчаса туда сбежались едва ли не все ребята села. Футбольный мяч был магнитом для деревенских мальчишек не меньше, чем самолёт. Обозначили ворота, набросав по их контуру майки и рубахи.
Я научил ребят сговариваться. Разделились на пары, выбрали «маток». К ним подходили двое ребят и говорили:
– Матки, матки, чьи заплатки?
Один из «маток» отвечал:
– Мои.
– Крапива или лебеда?
– Лебеда, – выбирала «матка», и мальчик-«лебеда» шёл в её команду.
Одной из «маток» оказался я. Моя очередь выбирать, подходят двое:
– Матки, матки, чьи заплатки?
– Мои, – отвечаю.
– Хрен или редька?
– Хрен, – выбираю я, и конопатый коренастый мальчишка, или, как в деревне говорили,
Играли – дня не хватало. И всё босиком. Приходили к нам и ребята постарше, и даже взрослые играли с нами. До того дошло, что ворота поставили – кривые немного, но всё же ворота. Всего лишь футбольный мяч, а из-за него целая физкультурная революция случилась на селе.
Начало августа, пора нам уезжать – отпуск у мамы заканчивался, на работу ей надо. Тётя Паша уговорила маму оставить меня с Сашкой до приезда Нины: с ней, мол, и вернутся в Москву.
Тётя Паша! Как она стряпала! Какая по утрам была у неё драчёна! Из русской печки на большой сковороде! Сначала жарится сало, как оно чуть растопилось, добавляют нарезанный репчатый лук, потом картошку, и заливают всё молоком, взбитым с яйцами. Наворачиваешь эту вкуснятину с ржаным хлебом – за уши не оттащить.
Мама уехала, оставив нас у тёти Паши, как договорились. Сашка был чудным ребёнком, таким безмятежным на фоне моей реактивности (унаследованной от мамы). Он хорошо ел, хорошо спал, я не помню, чтоб он когда-нибудь болел. Дашь ему, маленькому, морковку покрупнее, он с ней сядет и будет грызть целый час, пока всю не слопает. Мама часто повторяла, что таких, как Сашка, десять легче вырастить, чем меня одного.
19 августа, Преображение Господне (Яблочный Спас) – престольный праздник в Андреевском. Приехали гости – наш с Сашкой дядя Семён да родня Герасима и Марфуты. Стол накрыли не в кухне, где печка, а в большой горнице. Выпивали, судачили про «жисть». Семён Никанорович хотел построить водяную мельницу на Днепре – говорил о трудностях, о деньгах, необходимых хотя бы для почина, пусть бы и в складчину. Грак, хорошо поддавший уже, открыл беззубый рот: