Сергей Нечаев – Жанна д'Арк. Тайна рождения (страница 28)

Казалось бы, ничего большего судьям и не требовалось. Но все это было не так просто, ведь церковь никогда не отрицала возможности непосредственных контактов между человеком и Богом. Более того, на признании возможности таких контактов основывалось само представление о святых. Главная трудность заключалась в том, как отличить «божественное откровение» от «дьявольского наваждения».

Богословская наука оживленно дебатировала этот вопрос, особенно в конце XIV — начале XV века, когда он приобрел исключительную остроту и актуальность. В эти смутные времена постоянных войн, разрухи, массовых эпидемий и голодовок во Франции и в других странах Западной Европы появилось великое множество «пророков», «провидцев» и «ясновидящих». И их проповеди и призывы были далеко не всегда безобидными с точки зрения интересов церкви.

Во времена руанского процесса эта проблема уже была решена. Критерий был найден, и правила установлены. Богословы пришли к выводу, что все дело заключается в личности «ясновидящего», в его поведении и, что особенно важно, в его целях. Если он преисполнен христианского благочестия (с их точки зрения) и ставит перед собой добродетельную цель (опять же с их точки зрения), значит, он осенен «святым духом». Любые же отклонения от норм христианской морали указывали на дьявольский источник «вдохновения». Конечно же это был субъективный критерий, открывавший безграничные возможности для произвола, поэтому процессов по обвинению в колдовстве становилось все больше и больше.

В деле Жанны произвол, который Режин Перну назвала «тайным умыслом», проявился со всей очевидностью. Как известно, руанский суд был не первым, кто заинтересовался происхождением «голосов» и видений Жанны. До него этим же вопросом занимались участники расследования в Пуатье. В обоих случаях эксперты имели дело не только с одним и тем же человеком, но с теми же самыми фактами. И членам комиссии в Пуатье, и руанским судьям Жанна говорила одно и то же. Но, опираясь на одни и те же исходные данные, два в равной мере компетентных органа пришли к диаметрально противоположным выводам.

Комиссия в Пуатье позволила Жанне присоединиться к войскам, посылаемым в Орлеан, «чтобы дать там знамение Божьей помощи». Основанием для этого вывода послужила моральная чистота испытуемой (комиссия не нашла в ней «ничего, кроме доброты, смирения, целомудрия, честности и благочестия»), а также добродетельный и богоугодный характер той цели, которую она перед собой поставила: изгнание англичан, святое дело…

Руанские судьи конечно же не могли признать эту цель ни добродетельной, ни богоугодной. В намерении Жанны идти на войну и в ее успехах, то есть в том самом, в чем богословы, принадлежавшие к иному политическому лагерю, видели «знамение Божьей помощи», они нашли одни лишь сатанинские козни и происки. А поскольку сама подсудимая заявляла, что она действовала по воле «голосов» и видений, то, стало быть, эти «голоса» и видения исходили не от кого иного, как от дьявола.

Совершенно категорически высказался на этот счет факультет теологии Парижского университета, на экспертизу которого было передано обвинительное заключение по делу Жанны. По мнению столичных богословов, предмет, характер и цель «откровений», а также некоторые личные качества обвиняемой однозначно указывали на то, что «голоса» и видения Жанны представляли собой «ложные, обольстительные и опасные наваждения».

Как видим, ученые-теологи решали вопрос о природе «откровений» Жанны в полной зависимости от позиции того лагеря, к которому они принадлежали.

Точно так же подходили они и к оценке личности и поведения Девы. Судьям во что бы то ни стало нужно было обнаружить в поступках подсудимой отклонения от норм христианской морали, ибо, только обнаружив их, они получали право говорить о сатанинском источнике «откровений». Обвинения в связи с дьяволом тесно переплетались с обвинениями в ереси.

В каких только грехах не обвиняли Жанну! Она преступила заповедь дочернего послушания, покинув отчий дом без ведома и согласия родителей. Она совершила святотатство, осмелившись атаковать ворота Парижа в Богородицын день. Она нарушила Христову заповедь прощения врагам, распорядившись отдать под суд некоего Франке из Арраса — предводителя бургундской наемной шайки, взятого французами в плен во время одной из стычек под Компьенем. Она пыталась покончить с собой, бросившись с башни Боревуара, и т. д. и т. п.

Важнейшей уликой ереси были в глазах судей мужской костюм и прическа Жанны.

«Да не наденет жена мужское платье, а муж — женское; содеявший это повинен перед Господом», — гласила древняя церковная заповедь. А Жанна нарушила ее. Казалось бы, преступление налицо. И оно отягощалось упорным нежеланием подсудимой снять свой богомерзкий костюм.

В обвинительном заключении говорилось:

«Названная женщина утверждает, что она надела, носила и продолжает носить мужской костюм по приказу и воле Бога. Она заявляет также, что Господу было угодно, чтобы она надела короткий плащ, шапку, куртку, кальсоны и штаны со многими шнурками, а ее волосы были бы подстрижены в кружок над ушами и чтобы она не имела на своем теле ничего, что говорило бы о ее поле, кроме того, что дано ей природой… Она отвергла кроткие просьбы и предложения переодеться в женское платье, заявив, что скорее умрет, нежели расстанется с мужской одеждой».

Парижские эксперты-богословы, ухватившись за этот факт, квалифицировали поведение Жанны как нарушение святых заповедей и канонических установлений, заблуждение в вере, богохульство и пустое тщеславие. Короче говоря, ваша подсудимая — типичная вероотступница и еретичка.

На сей раз обвинение выглядело полностью соответствующим фактам и базирующимся на безупречной правовой основе. Надев мужской костюм, Жанна действительно преступила церковный запрет. Но было ли это преступление столь велико для того, чтобы обвинить ее в ереси?

В этом вопросе сразу бросается в глаза поразительный факт: никто, решительно никто, кроме руанских судей и их парижских единомышленников, не считал Жанну еретичкой из-за того, что она носила мужскую одежду. А ведь в этой одежде ее видели десятки тысяч людей. В ней она не только воевала, но и посещала церкви, молилась, исповедовалась, принимала причастие, получала пастырские благословения. Она общалась с множеством священников, и ни разу не слышала от них упрека по поводу богомерзкого платья.

Более того, мужская одежда была на Жанне и тогда, когда она стояла перед комиссией в Пуатье, которая специально выясняла вопрос о соответствии слов и поступков девушки нормам христианской морали. Видные ученые-богословы, входившие в эту комиссию, не нашли в поведении испытуемой ничего предосудительного. Стало быть, и их вовсе не смутило столь, казалось бы, явное нарушение канонического запрета.

Из этого становится ясно, что этот запрет вовсе не обладал той обязательной силой, какую ему приписали авторы обвинительного заключения по делу Жанны. Даже при минимальном желании его можно было обойти. По мнению крупнейшего французского теолога того времени Жана Жерсона, этот запрет представлял собой не общеобязательную правовую норму, а лишь этическое правило, главной целью которого было пресечение распутства и разврата. Жанна же надела мужскую одежду с богоугодной целью.

Жан Жерсон писал:

«Бранить Деву за то, что она носит мужской костюм, значит рабски следовать текстам Ветхого и Нового Заветов, не понимая их духа. Целью запрета была защита целомудрия, а Жанна подобно амазонкам переоделась в мужчину именно для того, чтобы надежнее сохранить свою добродетель и лучше сражаться с врагами отечества. Воздержимся же от придирок к героине из-за такого ничтожного повода, как ее одежда, и восславим в ней доброту Господа, который, сделав девственницу освободительницей сего королевства, облек ее слабость силой, от коей нам идет спасение».

Это было написано 14 мая 1429 года, то есть через неделю после освобождения Орлеана.

Мнение Жана Жерсона разделяли и многие другие ученые-богословы. Так, например, адвокаты папского трибунала Теодор де Лелиис и Паоло Понтано, ознакомившись во время подготовки реабилитации Жанны с материалами обвинительного процесса, пришли к заключению, что, надев мужской костюм и отказавшись его снять, Жанна вовсе не нарушила канонического запрета. Напротив, оба юриста усмотрели в этом свидетельство нравственной чистоты девушки, ибо с помощью мужского костюма (штанов с десятками завязок) она защищала свою честь от возможных посягательств со стороны солдат и стражников.

Как видим, и теоретическое богословие, и прикладная юриспруденция вовсе не считали ношение неподобающей своему полу одежды безусловным проявлением ереси.

Допросы шли уже четвертую неделю, и организаторы процесса с каждым днем все больше убеждались в том, что следствие, если оно будет идти прежним путем, не соберет неопровержимых доказательств вероотступничества подсудимой. Таинственные «голоса» и видения, мужской костюм, «дерево фей», прыжок с башни Боревуар — всех этих фактов вполне хватило бы для того, чтобы вынести обвинительный приговор в обычном инквизиционном процессе: случалось, что церковь отправляла людей на костер на основании еще более скудных улик. Но чтобы убедить общественное мнение в том, что Жанна действительно является еретичкой, этих фактов было явно недостаточно. Суду не хватало безупречных доказательств. И их начали создавать.