Сергей Мусаниф – Другие грабли. Том 1 (страница 37)

— Подражатель, да, — сказал Сашка. — Но вот что странно. Он шпарит по тому же списку жертв, и теперь никто понятия не имеет, кто он.

— Откуда у вас список?

— Да был тут один провалень с ментовским прошлым и эйдетической, сука, памятью, — сказал Сашка. — Он это дело, конечно, не вел, но в университете изучал, вот все и запомнил. И по всему выходит, Чапай, что это не просто подражатель, а подражатель из ваших, из провальней. Которому этот список тоже хорошо известен. Видишь, брат, не одни только хорошие люди в прошлое проваливаются.

— Так что ж вы его не ловите? Это же ваш профиль.

— Мы ловим, — сказал Сашка. — Но пока безуспешно.

— Как это работает вообще? — спросил я. — Его вы, значит, с восемьдесят четвертого безуспешно ловите, а мне чуть ли не торжественный комитет по встрече сразу по прибытии устроили.

— Не все случаи одинаковы, и не каждого мы можем распознать сразу же после перехода, — сказал Сашка. — Такая вот оказия вышла, к хренам.

— Очень удобно, — сказал я.

— Есть, правда, и другая гипотеза, весьма малоприятная, — сказал Сашка. — Про инерцию исторического процесса. Если историческому процессу нужно, чтобы список смертей был доведен до конца, мироздание может призвать для этого другого исполнителя. Или исполнителей. И поставить перед ними соответствующую задачу.

— Отдать на аутсорс?

— Не совсем понимаю, о чем ты, Чапай, но похоже на то.

— И насколько ты сам в это веришь?

— Я стою на той позиции, что произойти в этом безумном мире может вообще все, что угодно, — сказал Сашка. — Но, если по-чесноку, эта гипотеза вызывает у меня определенные сомнения. Мироздание мирозданием, но за любым историческим процессом всегда стоят конкретные люди, и я вижу свою задачу в том, чтобы найти этих людей. Ну, не лично свою, как ты понимаешь, а всего нашего отдела.

— Почему вы не можете вычислить его, как меня?

— Потому что тебя мы срисовали в момент перехода, — сказал он. — А его переход, этого гипотетического подражателя, мог вообще черте когда произойти. Еще в те времена, когда у нас сегодняшних возможностей не было. Ну и жил он себе, как вполне обычный гражданин, может быть, и маньячил помаленьку, но тупо маньяками мы ж не занимаемся, это к ментам вопросы.

— А с какого года у вас появилась возможность переходы срисовывать? — поинтересовался я.

— Секретная информация, Чапай.

— А все остальное — это, типа, общеизвестные факты были?

— Тебе ли не знать, капитан, что существуют разные уровни секретности, — сказал он. — Что-то можно разгласить в пьяном базаре на кухне… ну ладно, в трезвом базаре на кухне, а что-то я и под дулом пистолета выдать не могу. Но вот тебе факт, очень многие провальни, особенно это старпе… пожилых людей касается, после своей смерти там проваливаются сюда в свои собственные тела, как правило, пока те еще в юном возрасте находятся. Типа, вторая молодость, пионер — всем ребятам пример, в таком вот, сука, разрезе. В шестидесятых, говорят, вообще жуткий случай был. Девяностолетний старик из года, подальше даже, чем твой, в свое собственное четырехлетнее тело угодил. Четырехлетнее, прикинь? А старикан был не простой, с опытом и воображением. Писатель, академик, бизнесмен, без пяти минут тайный, сука, генерал секретного спецназа. И в теле четырехлетнего пацана. Как такого вычислить?

— И как вы его вычислили?

— Да случайно, — сказал Сашка. — На жаохуани он спалился.

Глава 18

— На чем? — переспросил я.

— На жаохуани, — повторил Сашка, и я понял, что не ослышался. — Ну, там вообще комплексно было, начинал он с чжэньяцзань, потом уже цзяоча шуанлуньбэй и только после них — оба цзою жаохуань. Странно, что ты, Чапай, ничего об этом не слышал. Ты ведь, как-никак, сука, физрук.

— Я, видимо, в другой области физрук, — сказал я. — Хорош издеваться. Я вашего китайского не учил.

— Может, и зря, — сказал Сашка. — В общем, это какие-то специфические китайские техники для улучшения здоровья, качества жизни и прочей чуждой советскому человеку фигни. Чувак в своем времени до девяноста лет прожил и считал, что именно благодаря этим вот занятиям, и когда ему второй шанс представился, он решил и вовсе до двухсот дотянуть. Типа, раньше начнешь, лучше подействует. Логично же?

— Логично.

— Дома он этим заниматься не мог, квартира-то двухкомнатная, в ней бабушка, дедушка, сервант… Поэтому он решил в детском саду во время прогулки несколько подходов делать. Ну, типа стоит ребенок, руками-ногами машет, кому какое дело, к хренам.

— И правда.

— А садик-то городской, и на его беду жил в доме напротив один наш сотрудник, — сказал Сашка. — Который аккурат в это время на балкон покурить выходил. Ну, он на странного пацана сразу тоже внимания не обратил, а потом как-то раз присмотрелся повнимательнее и узнал некоторые движения, весьма специфические. Которые четырехлетнему пацану знать вроде бы и неоткуда.

— Если он с родителями в Китае не жил.

— Резонно, но мы, Чапай, все-таки не дурее паровоза, эту возможность сразу же проверили и отбросили, как несостоятельную. Никакого отношения к Китаю его родители не имели. Короче, взяли мы пацана в разработку и выяснили, что он, хоть и четырехлетний, но уже лидер, у которого шестилетки по поручениям бегают. И в целом, читать-писать уже умеет, что нехарактерно, и словечки в его речи иногда совсем не детские мелькают. В общем, прихватили мы его и раскололи.

— Вот так прямо сразу и раскололи? Девяностолетнего прошаренного деда?

— Знание-то у него от деда, а психика и эмоции — от четырехлетки, — сказал Сашка. — Гормоны там всякие, сложная клиническая картина, тебе лучше во все это не вникать, а то спать плохо будешь. Всего пара часов понадобилась, а потом он во всем признался, и дальше уже протоколы допросов пошли. Десятки, сука, часов допроса. Что-то даже на кинопленку сняли, чтобы новым сотрудникам в образовательных целях показывать. Дескать, и вот так, сука, бывает.

— Угу, — сказал я.

— Дикое зрелище, Чапай, просто оторопь берет, — сказал Сашка. — Сидит перед тобой четырехлетка, который и буквы-то не все выговаривает, и совершенно серьезно рассказывает, что дальше будет, и как он жизнь на семь десятков лет вперед распланировал. У нас после этого трое сотрудников уволились, к хренам, а еще двое пообещали, что никогда своих детей заводить не станут. И знаешь, что меня больше всего поразило, Чапай?

— Что?

— Отсутствие сомнений, — сказал Сашка. — Любых, вообще. Никакой, сука, рефлексии. Ни единой мысли, а что будет, если я неправ. Ни малейшего сожаления о том четырехлетнем мальчике с ободранными коленками, которым он когда-то был. Ну, делся малец куда-то и делся, и хрен бы с ним. И дальше — вперед, как по рельсам, комсомол, партия, бизнес, книжки писать, песни петь, кино снимать, патриотом быть, но активы, сука, все равно за рубежом держать, потому что так надежнее.

— Продуманный, — сказал я. — Жил долго, опыт имеет.

— И окончательно меня его матримониальные планы добили, — сказал Сашка. — Типа, сейчас ему четыре года, но он точно знает, на ком женится и с кем всю свою жизнь проведет, хотя и изменять будет, куда без этого. Но, типа, прошлая жена его устраивала во всех отношениях, вот он снова ее и заполучит. Стабильность, сука, как признак полной упоротости.

— А в чем проблема-то? — спросил я. — Не любовь, так привычка.

— А о ней он, сука, подумал? — спросил Сашка. — Он-то к ней привык, вдоль и поперек изучил, проблем нет, но она-то в первый раз влюбилась в юношу бледного со взором горящим, который хотел мир изменить, а теперь пред светлые ее очи явится циничный столетний старик, который в этом мире хочет получше устроиться с высоты своего, сука, послезнания, к хренам. И взрослеть, и познавать этот, сука, мир, они будут уже не вместе, а только она, под его чутким присмотром и мудрым, сука, руководством. Мне кажется, это как-то не очень честно Чапай. Как будто он ее от какой-то части жизни просто отгородить хочет. Как будто она чего-то важного из-за него лишиться может. Радости познания нового вместе с таким же молодым и неопытным парнем, простого человеческого права на ошибки, в конце концов…

— Ты, я смотрю, тот еще романтик, — сказал я для того, чтобы хоть как-то сбить пафос.

Сашка покачал головой.

— Я прагматик, — сказал он. — Но иногда прям за живое задевает. В общем, окружающих он за полноценных личностей не считал, с его точки зрения все они были просто персонажами. Часть — полезные, которых можно использовать, часть — бесполезные, на которых просто наплевать, и часть — враги, от которых надо избавляться, и лучше всего чужими руками. В общем, далеко он собрался пойти, к будущему руководству страны примазаться хотел и в серые, сука, кардиналы метил.

— И что вы в итоге с ним сделали? — спросил я.

— Так расстреляли, к хренам, — сказал Сашка. — Что с ним еще можно было делать?

— Четырехлетнего ребенка расстреляли? — усомнился я.

— Ну да, мы ж не звери какие, чтобы детей расстреливать, — согласился Сашка. — Не стали на него пулю тратить, конечно. Подушкой задушили, аккуратно и можно даже сказать, нежно.

— А если серьезно?

— А если серьезно, то предложили его отцу новую работу по партийной линии и отправили вместе с семьей на Дальний Восток, — сказал Сашка. — Вырвали, так сказать, мальца из привычной среды обитания, поломали схему. Ну и дальше следили, предупреждения делали и палки в колеса вставляли, если надо было.