Сергей Морозов – Там, где замирает время (страница 2)
Когда я вернулся, меня встретил живой, пляшущий центр тепла и света — костер. Над ним уже поднимался густой, дурманящий пар. Прекрасный, наваристый шулюм из свежей добычи был готов. Сев в круг обветренных, улыбающихся лиц, под треск огня и негромкие мужские разговоры, я черпал ложкой горячее, обжигающее варево. Пряный дух бульона, дикого мяса и дыма наполнял меня изнутри. И я чувствовал, как это живое тепло разливается по телу, прогоняя не только легкий озноб, но и тот призрачный холодок, что остался после прогулки по деревне мертвых.
Это был идеальный финал идеального дня, вместившего в себя всё: азарт погони, ледяное дыхание вечности и простое, надежное человеческое тепло.
Ночь перед Открытием
Есть в году особенное, почти священное для меня время — конец августа. Это пограничная пора, когда щедрое, разгоряченное лето, одарив природу последним теплом, начинает медленно, с достоинством уступать права грядущей осени. В воздухе, густом и пахнущем сухими травами, появляется едва уловимая нотка предвкушения, прохладная и острая, как первый утренний иней. Это время Открытия — великого и долгожданного праздника охоты на птицу.
Ритуал, отточенный годами, начинался всегда одинаково, в последнюю пятницу месяца. После полудня наша тихая, сонная деревня преображалась до неузнаваемости. Словно горные ручьи, стремящиеся в одну большую реку, к волжскому берегу устремлялись вереницы машин, вздымая за собой клубы дорожной пыли. За ними, тяжело подрагивая на прицепах, следовали катера и лодки, начищенные и готовые к бою. Местные охотники, бросив все дела и отпросившись с работы, спешили присоединиться к этому великому исходу. Пропустить Открытие было немыслимо, это сродни предательству — себя, друзей, самой традиции.
Волга просыпалась от летней дрёмы. Её зеркальную гладь накрывал густой, басовитый, многоголосый гул моторов. Это охотничье братство, единый живой организм, устремлялось на свои, заранее подготовленные, прикормленные и, как мы шутили, «намоленные» места для ночевки.
Мы никогда не отступали от этого плана. Закупившись провизией, погрузив в лодки видавшие виды мангалы, чугунные котелки и всевозможные снасти, наша команда — а нас редко бывало меньше семи человек — собралась на берегу. Короткое совещание, и вот мы, быстро распределившись по катерам, с рёвом отчалили, оставляя за кормой пенистые буруны. Наш путь лежал к заветному месту. Там, на одном из живописных, поросших ивняком волжских островов, нас ждал вкопанный в землю дубовый стол под большим самодельным навесом — наше убежище, наш пиршественный зал и штаб.
Прибыв, мы без лишних слов и суеты принялись за дело. Каждый знал свой маневр. Разгрузили вещи, вбили колышки палаток, и вот уже над берегом взвился к темнеющему небу первый сизый дымок от костра, обещая скорый и сытный ужин. К тому моменту, как бархатная, теплая южная ночь опустилась на Волгу, укрыв её своим звёздным покрывалом, у нас было всё готово.
Мы сели за стол, и полились неспешные, обстоятельные разговоры. Кто-то, жестикулируя, вспоминал прошлые удачные охоты, полные невероятных выстрелов и забавных случаев. Кто-то, понизив голос, делился планами на завтра, выверяя маршрут и предвкушая добычу. Мы с благоговением черпали ложками наваристую, пахнущую дымком уху, вдыхали аромат исходящего паром шулюма и с наслаждением впивались зубами в сочный, брызжущий соком шашлык. И не было на свете еды вкуснее. Ночь пролетела как один короткий миг, согретая теплом костра и настоящей мужской дружбой. Спать не хотел никто — все жили одним общим, напряжённым ожиданием рассвета.
И вот оно. Словно по невидимой команде дирижёра, ровно в шесть утра наступившей субботы, Волга взорвалась. Оглушительным, яростным рёвом сотен моторов. Хрупкая тишина предутренних сумерек была разорвана в клочья, и этот гул, слившийся в единую мощную ноту, казалось, сотрясал сами небеса. Огромная флотилия, пробудившаяся в один миг, ринулась на поиски трофеев.
Мы были неотъемлемой частью этого могучего потока. Уже через пятнадцать-двадцать минут над водой, то тут, то там, начали раздаваться первые выстрелы. Их гулкое, раскатистое эхо перекатывалось от берега к берегу, создавая канонаду Открытия. Двигаясь по реке, мы то и дело видели в посветлевшем небе далёкие стаи уток, но они шли на недосягаемой, безопасной высоте. Но вот, подлетев к небольшому островку, заросшему плотной стеной камыша, мы услышали характерный шум крыльев и подняли трёх кряковых.
Сердце на миг замерло, а потом бешено заколотилось в груди. Я плавно, одним отточенным движением вскинул ружьё, поймал в мушку тёмный силуэт ведущей утки, вынес ствол чуть вперёд, давая упреждение, и мягко нажал на спуск. Выстрел! Птица, сложив крылья, камнем рухнула в воду, оставив на её неподвижной глади расходящиеся круги. Есть! Вот он, первый трофей сезона, самый желанный, самый дорогой! Волной азарта захлестнуло с головой.
Мы начали методично объезжать потаённые закутки, узкие протоки и заводи великой реки. Встречавшиеся стайки заставляли понервничать: утки совершали головокружительные, непредсказуемые маневры, и я не раз с досадой провожал их взглядом после обидного промаха. Но в этом и заключался весь интерес, вся соль охоты. К обеду в моей лодке, на соломенной подстилке, лежало уже пять прекрасных трофеев.
Постепенно оглушительная канонада на реке начала стихать. Словно по негласному расписанию, катера и лодки со всех сторон потянулись к своим стоянкам. Мы причалили к нашему лагерю, с гордостью выкладывая на брезент общую добычу. Охота определенно удалась. И мы, счастливые, пропитанные порохом и речным ветром, немного уставшие, продолжили нашу трапезу, празднуя это великое событие — Открытие, — теперь уже с дымящимися, ароматными блюдами из свежей дичи.
Силуэты в последнем свете
Поздняя осень — время особенное, время честности. Воздух, очищенный первыми заморозками, становится хрустально-чистым, колким и гулким. Природа, устав от буйства красок, сбрасывает с себя всё наносное, всё яркое, обнажая свою строгую, графичную суть — тёмные ветви на фоне свинцового неба, пожухлая охра трав, холодный блеск воды. В один из таких дней, когда короткий день стремительно угасал и сумерки спускались на землю быстро и неотвратимо, меня неодолимо потянуло туда, на реку, проводить утиный перелёт.
Без лишних сборов, без суеты — лишь старое ружье да горсть патронов в кармане потёртой куртки. Я столкнул свою плоскодонку в свинцовую, уже по-зимнему ледяную воду Волги. Мотор завёлся с пол-оборота и ровно, басовито загудел, ведя меня сквозь подступающий мрак к заветному острову, что лежал одиноким, замшелым стражем посреди реки. Пронизывающий ветер забирался под одежду, заставляя съежиться, а небо на западе, над самым горизонтом, полыхало последними, отчаянными лучами догорающего заката, словно рана на теле уходящего дня.
Причалив, я вытащил лодку на мокрый песок и замер, оглушённый наступившей тишиной. Она была настолько плотной и всеобъемлющей, что я слышал не только собственное дыхание, но и гул крови в ушах. Я осторожно, стараясь не издать ни звука, устроился в густой, пожухлой траве, которая пахла землей и тленом. Минута, другая — и я перестал быть чужаком, превратившись в часть этого острова, в камень, заросший мхом. Время, казалось, остановилось, загустело, как речная вода перед ледоставом. Я не просто ждал уток. Я впитывал этот мир каждой клеткой: вдыхал стылый воздух с терпким запахом увядающей листвы, следил, как багряные отблески заката медленно умирают на брюхе низких, тяжёлых облаков, и ощущал всем своим существом величественное, нерушимое спокойствие великой реки.
И в этой первозданной тишине, сначала едва различимо, как вибрация, а потом всё ближе и отчётливее, я услышал их. Характерное, гортанное покрякивание — звуковой маяк стаи, идущей на ночлег. Сердце споткнулось, пропустило удар и забилось часто, гулко. Я вглядывался в темнеющее небо, напрягая зрение, пытаясь выхватить их тёмные точки на фоне серых, безликих туч, но тщетно. Звук нарастал, прошёл где-то сбоку и начал удаляться. Стая летела мимо.
Но вдруг, в тот самый момент, когда птицы оказались почти над моим островом, случилось чудо. Они пересекли траекторию того самого, единственного облака, что всё ещё хранило в себе прощальный, призрачный свет заката.
На этом огненном, небесном полотне их чёрные, чеканные силуэты проступили с невероятной ясностью. Это был тот самый миг удачи, та самая доля секунды, ради которой живёт и ждёт каждый охотник. Не раздумывая, подчиняясь инстинкту, я плавно повел стволом, сливаясь с движением ведущей птицы. Ружье легко и привычно толкнуло в плечо, став продолжением моей воли. Грохот выстрела расколол хрустальный мир на мириады звенящих осколков, и в то же мгновение один из силуэтов на огненном фоне дрогнул и сорвался в штопор. Жирная кряковая утка камнем рухнула на остров, глухо ударившись о мёрзлую землю всего в паре десятков метров от меня.
Тишина вернулась, такая же плотная, но теперь в ней витал тонкий, горьковатый запах пороха. Я сидел, не шевелясь, глядя на опустевшее небо и на свой трофей, тёмным пятном лежавший на светлой траве. Это было потрясающе. Не просто добыча. Это была награда за терпение, за слияние с природой, за мою любовь к этим холодным, суровым, но честным местам. Провести вечер вот так, наедине с собой и вечной рекой, и увенчать его одним-единственным, безупречно точным выстрелом — большего и желать было нельзя. Это была высшая точка гармонии.